Гарри Трумэн стал первым американским президентом, которому довелось оказаться в дотоле незнакомой американцам позиции лидера общепризнанной сверхдержавы - не только экономической, но и военной, и, как следствие этого, политической.

Изначально он был готов и пытался продолжать внешнюю политику своего предшественника, не посягая даже на персональный состав унаследованного им от Ф.Рузвельта внешнеполитического аппарата. С ним продолжали работать - и на Потсдамской конференции, и после - Гарри Гопкинс, Чарльз Болен, Джозеф Дэвис, Аверелл Гарриман и Джордж Маршалл… Но сменился государственный секретарь: 3 июля 1945 года им стал Джеймс Бирнс - бывший коллега Трумэна по Сенату и доверенный сотрудник Рузвельта во время войны.

Мнение Трумэна о Сталине изначально не было отрицательным, это видно из его дневников и писем, рассекреченных в 1980-х годах. В свой первый день в Потсдаме, 17 июля 1945 года, он записал: «Я могу договариваться со Сталиным. Он прост, но чертовски умен!»1

А 18 июля он излагал свои впечатления от «чрезвычайно приятной» беседы с советским премьером следующим образом: «Я пригласил его посетить США. Сказал, что пришлю за ним линкор «Миссури», если он решит прибыть. Он заявил, что хочет также сотрудничать с США в мирное время, как мы сотрудничали во время войны, но это будет труднее. Сказал, что его совершенно не понимают в США, как меня - в России. Я ответил ему, что каждый из нас может помочь исправить такое положение в наших странах и что я намерен со своей стороны сделать для этого все возможное. Он одарил меня самой радушной улыбкой и сказал, что сделает то же самое в России»2. По итогам конференции 29 июля Трумэн писал жене: «Мне нравится Сталин. Он прямой, знает, чего хочет, и, если не может этого добиться, пойдет на компромисс. Его министр иностранных дел не столь прямолинеен»3.

О намеренной конфронтации с СССР речи летом 1945 года не шло. Как бывший посол в Москве Дэвис (ставший в Потсдаме шерпой американской делегации), так и госсекретарь Бирнс и генералы Маршалл и Эйзенхауэр исходили в своих действиях из еще рузвельтовской парадигмы - стремления к партнерским отношениям с СССР и нежелания ввязываться в запутанные дела Старого Света. Дело было не в каких-то особых симпатиях к Сталину или советскому режиму, а в стремлении к эффективному завершению войны с Японией и формированию устойчивой системы международных отношений в послевоенных условиях.

Никаких серьезных причин (и даже поводов) для враждебности двух стран, кроме чисто идеологических, не существовало. Но отношения США как с СССР в 1930-х годах, так и с коммунистическим (континентальным) Китаем в последние десятилетия показывают, что они не склонны обращать излишнего внимания на идеологические особенности своих экономических и геополитических партнеров.

В 1945 году желаемая Америкой деколонизация европейских империй, включая Британскую, должна была вот-вот вступить в решающую фазу. Такого рода и размера геополитические перемены были, разумеется, чреваты экономическими и военными потрясениями: от всех колониальных империй следовало ожидать сопротивления неизбежному - прямого и скрытого, вооруженного и невооруженного. США, единственной экономической сверхдержаве того времени, менее всего стоило отвлекаться от глобальной по характеру внешней политики ради малозначимых, как тогда казалось, трений с СССР. Возможность того, чтобы отношения двух держав достигли степени партнерства и сотрудничества, определенно существовала.

 

Когда в сентябре 1945 года, после капитуляции Токио, на лондонской сессии Совета министров иностранных дел (СМИД) четырех держав-победительниц возникли первые трения между ними, то Трумэн и американская дипломатия осознали, какими неприятностями для них чревато продолжение союзнического взаимодействия Великобритании и СССР.

Для советской и постсоветской историографии привычно невнятное описание происходившей на сессии борьбы советской делегации за организацию союзнического Контрольного совета по Японии. На самом деле речь шла о советско-британской попытке добиться от Вашингтона согласия на участие Москвы и Лондона в послевоенном управлении Японией.

Британцы ссылались при этом на свой вклад в войну с Токио и объем понесенного ущерба. Хотя именно США вынесли на себе основную тяжесть Тихоокеанской войны, длившейся для них почти четыре года, с 8 декабря 1941 года: ими были проведены все основные сражения на суше и на море, как и сама оккупация японских островов. (Воюя с американцами, японцы потеряли более 1 млн погибшими, тогда как против китайцев начиная с 1937 г. они потеряли вполовину меньше - 0,5 млн, а против СССР - между 12 августа и 2 сентября 1945 г. - более 80 тыс. человек.)

СССР в той войне соблюдал нейтралитет, согласно договору с Японией от 13 апреля 1941 года. За год до истечения пятилетнего срока его действия4, 5 апреля 1945 года, Москва объявила о намерении его денонсировать, сославшись на то, что он был заключен до начала войны Германии с СССР и войны Японии с Британией и США: «С того времени обстановка изменилась в корне... и продление этого пакта стало невозможным»5. 8 апреля Молотов подтвердил: «По истечении пятилетнего срока действия договора советско-японские отношения, очевидно, вернутся к тому положению, которое было до заключения пакта»6.

С учетом этих обстоятельств можно понять, почему американцы не видели оснований соглашаться с притязаниями своих партнеров-союзников на участие в определении послевоенных правил игры в Японии и с Японией. И менее всего США желали удовлетворять послевоенные амбиции Британской империи, альянс которой с Японией так беспокоил Штаты в 1920-х годах, а стратегический план7 войны против нее действовал с 1930 по 1939 год8.

При этом США (как при Рузвельте, так и при Трумэне) не ставили под сомнение право СССР, понесшего наибольшие жертвы в войне с Германией, а также Великобритании на деятельное участие в определении послевоенных правил игры в Германии и с Германией. Если ссылки советских представителей на «опасности возрождения японского милитаризма» для СССР не воспринимались Вашингтоном в качестве доводов в дипломатических спорах, то такого же рода доводы об опасности возрождения прусского милитаризма выслушивались вполне благосклонно.

 

Осенью 1945 года все могло пойти иначе: уже 20 сентября, в ходе лондонской сессии СМИД, государственный секретарь Дж.Бирнс сделал Москве первое серьезное предложение с целью выстраивания военно-политического партнерства. В его беседе с В.М.Молотовым речь шла о долгосрочном военном пакте, направленном на предотвращение возможности восстановления агрессивного потенциала Германии посредством совместного контроля над ней в течение 20-25 лет силами высоких договаривающихся сторон. В случае согласия Москвы такое же предложение предполагалось сделать Лондону и Парижу. Но внятного разговора тогда не случилось. Хотя при обсуждении выполнения ялтинских договоренностей по Восточной Европе Молотов именно опасностью возвращения германской угрозы оправдывал установление жесткого контроля над ее просоветскими режимами.

С этого началась целая серия попыток Дж.Бирнса убедить советскую сторону пойти на установление по-настоящему партнерских отношений Вашингтона (и Запада в целом) и Москвы. Тогда по этому вопросу в США существовал межпартийный консенсус - в администрации и Конгрессе. (Еще 10 января 1945 г. председатель сенатского Комитета по международным делам республиканец А.Ванденберг «не видел причины, почему прочный договор между главными союзниками не может быть подписан сегодня»9.)

Дж.Бирнс, похоже, исходил из рузвельтовского представления о том, что победоносная сталинская Москва в своей внешней политике преследовала скорее исторические русские цели, нежели идеологические - коммунистические. На этом допущении и мог строиться его исторический оптимизм и надежды на достижение компромисса с Советским Союзом. 24 декабря 1945 года, незадолго до окончания Московской встречи министров иностранных дел «Большой тройки», Бирнс представил Сталину проект четырехстороннего договора10. По его словам, в ответ «генералиссимус сказал, что если Соединенные Штаты сделали такое предложение, он всем сердцем поддержит его»11.

Но когда в феврале 1946 года проект договора был передан всем его сторонам, то британский и французский министры одобрили его «в принципе», а от Молотова ответа не поступило. Хотя с точки зрения интересов СССР и остальных победителей трудно было найти изъяны в идее обязывающего военно-политического пакта между ними. Она не противоречила ни советскому (ни французскому) желанию окончательно и навсегда разоружить Германию, ни британско-французскому стремлению удержать американских военных в Европе - с той же целью сдерживания Германии.

 

Время с января по март 1946 года было не самым подходящим для разработки партнерских договоров с Москвой: серьезнейший иранский кризис поставил под угрозу всю систему отношений между союзниками. Еще осенью 1945 года в Иранском Азербайджане - советской зоне оккупации - был совершен сепаратистский переворот, а в январе 1946 года была объявлена еще и курдская автономия. Советские войска не давали иранской армии навести порядок, поэтому шахское правительство в конце января обратилось в ООН с жалобой на вмешательство Москвы в его внутренние дела. А когда 2 марта 1946 года британские войска начали покидать Иран в соответствии с Трехсторонним договором от 29 января 1942 года, СССР стал затягивать вывод своих частей. Он стремился получить зону влияния и нефтяные концессии, а никаких других (финансово-экономических или политических) средств воздействия на иранские власти у советских не было12. Но эта игра была заведомо проигрышной: жесткая реакция Британии и США была неизбежной, как и оторопь «международной общественности».

Кризис достиг пика, когда 4-5 марта в Иран вошли дополнительные советские части13. Уже 24 марта Москвой было объявлено о начале вывода контингента. В итоге шума в ООН СССР получил плохую прессу и растерял существенную часть той благосклонности американской и иной публики, которой пользовался в военные годы советский союзник.

Государственный секретарь США сделал со своей стороны все для того, чтобы дело обошлось без тяжелых последствий. Хотя он и был раздражен: весь этот иранский кризис, глубоко ему не интересный14, создавал дополнительные препятствия на его (и без того трудном) пути к достижению главной цели - компромисса с Москвой и установления устойчивого взаимопонимания с нею на годы вперед. Вообще говоря, те или иные действия СССР раз за разом ставили его - убежденного сторонника американо-советского геополитического альянса - перед необходимостью проявлять чудеса дипломатической элегантности: демонстрировать строго необходимый уровень жесткости в отношении контрагента, не доводя дело до разрыва и оставляя дверь открытой для продолжения контактов15.

 

Поразительным, на сегодняшний взгляд, был многолетний упорный отказ советской стороны от рассмотрения по существу пакта Бирнса, совершенно рузвельтовского по своим целям и задачам. Притом что не было тогда в мире никаких других мощных в экономическом и военном отношении держав, устроение партнерства с которыми могло отвлекать СССР от предлагавшейся Дж.Бирнсом перспективы - советского участия в четырехстороннем формате контроля над военной обстановкой в Европе и Азии.

Не ясно, связано ли это было с тем, что внутри советского руководства шла невидимая миру борьба между прагматиками, исходившими из более-менее традиционных соображений (о соблюдении «национальных интересов» и т. п.), и сторонниками жесткой линии по отношению к «капиталистическому окружению»? Но трудно поверить, что кто-либо в руководстве мог еще рассуждать о «мировой революции» в ленинско-троцкистских терминах. Легче поверить в версию о преобладании в тогдашнем руководстве сторонников традиционной геополитики: если иметь в виду притязания сталинского СССР на выморочное геополитическое наследство Российской империи в Персии, на армянском нагорье, в Галиции, а также притязания на притязания в Проливах и Восточном Средиземноморье.

Однако одна из констант русской внешней политики имперского времени - партнерство с Соединенными Штатами - была прочно забыта на десятилетия. Хотя во время и в первые два-три года после Второй мировой войны была реальная возможность восстановления масштабного межконтинентального партнерства на новых основаниях. Советское руководство (вместе с американским) активно занималось тогда формированием послевоенной системы надгосударственных институтов - ООН, Мирового банка, Международного валютного фонда - для обеспечения будущего устойчивого мира.

Вышедший из тяжелейшей войны в Европе в статусе мощнейшей военной державы, СССР имел все основания для выстраивания глобального партнерства с США, оказавшимися после тяжелой войны в Азии в статусе не только мощнейшей военной державы, но и первой экономики мира.

Ясное представление о ресурсных и территориальных богатствах Российской империи, на просторах которой теперь разместился СССР, у американского правящего класса было. Этот актив (и тогда, и сейчас) давал политическому руководству Москвы возможность заключения серьезных сделок с Вашингтоном: подобных соглашению о так называемом ленд-лизе, успешно заключенному и исполненному. После войны резонов для появления новых экономических сделок с американцами было более чем достаточно. И они были заранее к ним готовы: для политического обоснования сделок с СССР им и требовалось подписать пакт Бирнса, представив эти сделки в качестве естественного послевоенного продолжения союзнического сотрудничества.

Еще летом 1944 года о будущем экономическом сотрудничестве с США И.В.Сталин подробно беседовал с прибывшим в Москву президентом Торгово-промышленной палаты США Эриком Джонстоном. В откровенной беседе за закрытыми дверями советский премьер говорил о том, что «американская техническая помощь и оборудование вполне могут потребоваться для восстановления и развития советского послевоенного производства электроэнергии». В свою очередь, Джонстон заметил, что советские «методы дистрибуции не успевали за методами производства», и предложил помощь со стороны руководителей американских торговых сетей «в улучшении советских методов распределения после войны. Сталин согласился и указал, что помощь в этой области будет приветствоваться».

Посол Гарриман должен был быть доволен: пересылаемая в Вашингтон запись беседы Джонстона говорила о полной реалистичности понимания советским премьером экономической обстановки в стране и мире. А также об отсутствии угрозы возникновения взаимной конкуренции двух держав на мировых рынках. Ведь «Сталин сказал, что советские внутренние потребности в обозримом будущем не позволят Советскому Союзу стать страной-экспортером промышленных товаров. Экспорт никогда не будет играть большой роли в советской экономике, за исключением обеспечения импорта. Советское правительство никогда не боролось за внешние рынки; напротив, СССР всегда старался расширить свой импорт. Внешние рынки для промышленных товаров останутся открытыми для Великобритании и США… Отвечая на вопрос о возможности экспорта определенных специализированных промышленных товаров, [Сталин] заявил, что советское производство сможет приспособиться к потребностям и что, когда станет известно, какие промышленные товары США желали бы приобрести, он уверен, что Советский Союз сможет их поставить»16.

 

Американцы, очевидно, не могли взять в толк, почему советское руководство не отвечало взаимностью на их предложение договориться о двустороннем партнерстве и вместе доработать проект пакта Бирнса, дабы приступить после этого к тому самому экономическому (и геополитическому) сотрудничеству, о котором доверительные беседы шли еще в 1944 году. Поэтому неоправданно большое значение для администрации Трумэна (при принятии ею решений на советском направлении) стали приобретать два фактора.

Во-первых, речи и действия советских руководителей сугубо внутренней направленности стали рассматриваться с тем же вниманием, которого ранее удостаивались лишь внешнеполитические их заявления и действия. Во-вторых, возросла важность мнений тех, кого сегодня принято называть «экспертным сообществом». До этого ни одному американскому послу - ни Буллиту (1933-1936 гг.), ни Дэвису (1936-1938 гг.), ни тем более Гарриману (1943-1946 гг.) - не пришло бы в голову опираться на мнения экспертов, не имевших возможности личного общения с первыми лицами Союза ССР.

Но Гарриман уехал из Москвы 24 января 1946 года, и к февралю посольство оказалось под временной администрацией: ею руководил поверенный в делах Джордж Кеннан. Карьерный дипломат, ученый-историк, но еще без того веса, который позволял бы ему лично обсуждать с руководителями страны пребывания те вопросы, которые могли возникнуть у руководителей его собственной страны. И именно в этот момент случился дипломатический казус, имевший весьма серьезные и долгосрочные последствия.

9 февраля 1946 года, на собрании избирателей в Большом театре Сталин произнес достаточно рутинную, с советской точки зрения, предвыборную речь. Она по стечению обстоятельств оказалась серьезным раздражителем для советско-американских отношений в разгар иранского кризиса. Администрация и американский политический класс в целом были заинтригованы вопросом о том, почему - через девять месяцев после совместной с американцами и британцами победы над Германией - Сталин решил вдруг заявить о своей враждебности к так называемой капиталистической системе и, следовательно, к Соединенным Штатам. Впервые за пять лет, прошедших после начала союзничества первого в мире социалистического государства с «капиталистическими хищниками», американцы услышали из Москвы марксистско-ленинский манифест вместо ставшей привычной за годы войны патриотической риторики о защите Отечества. Два его пункта особенно обеспокоили капиталистических партнеров СССР по «антифашистской коалиции Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Великобритании и других свободолюбивых государств», по словам самого Сталина, сыгравшей «решающую роль в деле разгрома вооруженных сил государств Оси»17.

Во-первых, отметив «антифашистский и освободительный характер Второй мировой войны», Сталин назвал ее «неизбежным результатом развития мировых экономических и политических сил на базе современного монополистического капитализма» и заявил о неизбежности новой войны «при нынешних капиталистических условиях развития мирового хозяйства».

Во-вторых, заявление о победе в войне именно «советского общественного строя» не могло не вызвать замешательства у американцев, не считавших поводом для своего военного партнерства с СССР характер его общественного строя. Они не могли всерьез относиться к попытке объяснить военную победу над Третьим рейхом исключительно коллективизацией и индустриализацией 1930-х, обеспечившими «скачок, при помощи которого наша страна превратилась из отсталой страны в передовую, из аграрной - в индустриальную». Выпускники лучших американских университетов, заполнявшие коридоры власти в Вашингтоне, помнили о том, что накануне и во время Первой мировой войны Российская империя (с такой же долей мирового ВВП, как и у Германии) входила в пятерку наиболее развитых стран мира, состоявшую из США, Великобритании, Германии и Франции, и темпы ее экономического роста уступали лишь собственно американским темпам.

Белый дом и Государственный департамент терялись в догадках относительно возможных последствий столь резкого перехода от недавнего политического прагматизма к жесткой риторике коммунистического глобализма. На всякий случай уже 11 февраля внутренняя инструкция Госдепартамента рекомендовала придавать содержанию этой речи «большое значение при рассмотрении любых планов предоставления кредитов или других форм экономической помощи Советскому Союзу»18. А 13 февраля Бирнс затребовал у своего посольства в Москве анализ этой речи. В ответ на это19 22 февраля Кеннаном была отправлена знаменитая «длинная телеграмма», тут же размноженная и распространенная в вашингтонских коридорах власти в качестве лучшего объяснения советского поведения. В ней впервые был использован термин «сдерживание» по отношению к СССР.

И сама сталинская речь 9 февраля 1946 года и ее истолкование Кеннаном называются многими авторами в качестве триггеров будущей холодной войны. Но чаще всего таким триггером сложившееся на сегодня общее мнение считает речь, произнесенную У.Черчиллем 6 марта в Вестминстерском колледже города Фултона (в Миссури, родном штате Трумэна).

 

Однако она совсем не обязательно обещала  40-летнее военное и политическое противостояние20. Только учитывая особые условия того послевоенного (и послерузвельтовского) времени, можно понять смысл и оценить значение этого текста, над которым У.Черчилль работал на протяжении всего своего трехмесячного пребывания в США зимой 1946 года.

В отношении СССР он говорил так: «Я испытываю искреннее восхищение и уважение по отношению к русскому народу и моему военному товарищу маршалу Сталину. Глубокое сочувствие и расположение существует в Британии - и, без сомнения, в Америке - по отношению к народам всей России21 и решимость преодолеть все различия и препятствия для установления прочной дружбы. <…> Мы приветствуем Россию на ее законном месте - среди ведущих государств мира. <…>  Я не верю, что Советская Россия хочет войны. Чего они хотят, так это трофеев войны и бесконечного распространения их власти и доктрин». Черчилль настаивал на установлении «хорошего взаимопонимания с Россией22 под общим руководством Организации Объединенных Наций и сохранении этого хорошего взаимопонимания в течение многих мирных лет» и сожалел о «железном занавесе», протянувшемся от балтийского Штеттина (Щецина) до адриатического Триеста.

Известно, что и Сталин, и Трумэн прочли эту речь так, как им было угодно: выразив, каждый по-своему, свое недовольство ею. Советские «Известия», устами академика Е.В.Тарле, напомнили о «традиции неизменной политической дружбы между правительствами» России и США и обвинили Черчилля в призывах к «американским гражданам растоптать эту стародавнюю традицию, эти культурные и политические связи» с русскими23.

В американском же правящем классе существовало предубеждение против британского империализма, несмотря на ситуативное союзничество (далеко не «Сердечное согласие») в мировых войнах. И риторика Черчилля воспринималась как - намеренно конфронтационная и без нужды провоцировавшая Москву - британская попытка загребать жар мирового доминирования руками американцев и за их счет.

Трумэн даже открестился от предположения о том, что он заранее знал содержание этой эскапады Черчилля. И тогда же, в марте 1946 года, он предложил Сталину выступить в США со своей ответной лекцией, в том же формате (т. е. с личным присутствием Трумэна) и в похожем месте: в университете штата Миссури, в городе Колумбия, примерно в 20 милях от того самого Фултона. Это приглашение было изложено в приписке президента к верительным грамотам нового американского посла в Москве генерал-лейтенанта Уолтера Беделла Смита, который передал его в момент вручения грамот советской стороне24. Но в связи с отсутствием положительной реакции дело не дошло до официального письменного приглашения. 

Интересно, что речь Черчилля не встретила большого одобрения и в Лондоне, и по тем же причинам, что и в Москве, - из-за «враждебных замечаний» относительно СССР. Уже 11 марта премьер-министру К.Эттли пришлось отбиваться в Палате общин от требований своих же лейбористов публично осудить «опасную доктрину, содержащуюся в речи» Черчилля. За эту резолюцию высказались 105 членов Парламента, но премьер не дал ей хода, сославшись на то, что речь была произнесена Черчиллем в качестве частного лица, а не парламентского лидера оппозиции Его Величества.

 

Несмотря на все эти события, в течение марта-апреля 1946 года никаких изменений в намерениях США установить партнерские отношения с СССР не последовало. И в конце апреля, накануне парижской сессии СМИД, Бирнс представил ее участникам готовый проект четырехстороннего Договора о разоружении и демилитаризации Германии25. До того, понимая все репутационные риски, он обсуждал его лишь в ближнем кругу, держа в неведении остальных сотрудников ведомства: его телеграмма Молотову была послана под грифом «не для распространения, не для копирования». А сообщение об отправке проекта все же попало в секретный «перечень событий» департамента, Бирнс попытался запретить распространение самого этого перечня26. 

Но с началом официального обсуждения договора в Париже он, напротив, решил сделать вопрос о договоре публичным - сыграв на опережение. И 1 мая «Нью-Йорк таймс» написала, что этот проект - «самое широкомасштабное предложение в истории Америки - вклад нашей страны в дело установления прочного мира. Это предложение призывает ни больше ни меньше как к прочному союзу между Соединенными Штатами, Великобританией, Россией и Францией с целью предотвращения восстановления германской угрозы посредством обеспечения полного и контролируемого разоружения Германии по меньшей мере на 25 лет. А затем на столько, сколько потребуется для того, чтобы привести немецкий народ к мирному и демократическому образу жизни. Похожий союз, вероятно включающий Китай, предлагается против возрождения милитаризма в Японии»27.

Газета называла «это предложение - переломным моментом в американской внешней политике», отходом от традиционного, со времен Вашингтона и Джефферсона, неприятия любых «обязывающих союзов». Необходимость столь решительного пересмотра американской дипломатической традиции объяснялась тем, что «под предлогом сохранения немецкой угрозы и того, что в отсутствие каких-либо определенных американских обязательств им, возможно, придется противостоять этой угрозе в одиночку, Россия и Франция настаивают на беспрецедентном расширении границ своей безопасности: Россия - на половину Европы и даже далее, а Франция - на Рейнскую область и Рур. Это предложение альянса с Америкой теперь должно прояснить, чего именно ищут эти страны - безопасности или территорий? Для Великобритании это означает четкий отказ от любой политики баланса сил в Европе, в которой Германия могла бы служить пешкой».

21 мая сам Бирнс изложил «Нью-Йорк таймс» все подробности, касающиеся парижской сессии СМИД и представленного на ней проекта договора. И выразил надежду на то, что после подробного изучения проекта СССР все же одобрит его: сославшись на то, что в декабре 1945 года Сталин лично говорил ему о своей искренней поддержке идеи этого договора28.

Процедурным основанием для затягивания обсуждения договора Бирнса в Париже была потсдамская еще договоренность победителей сначала принять решения по Италии и другим бывшим младшим партнерам Берлина. Недоумение поэтому вызывает не сам факт ведшихся там споров о вопросах вполне второстепенных, но их интенсивность и продолжительность. Второстепенными они были с нынешней точки зрения. После многих десятилетий вполне бессмысленной траты всех возможных ресурсов в ходе холодной войны мы не можем не видеть того, что главной задачей держав-победительниц после «горячей» войны должно было быть сохранение тех отношений солидарности между союзными державами, которые и позволили им победить. Но тогда лишь американская делегация считала заключение четырехстороннего договора главной задачей. Британская, советская и французская - так не считали. Они увлеченно обсуждали выплату Италией репараций, судьбу ее колоний и ее будущие границы с Югославией.

СССР требовал от Рима 100 млн долларов в течение семи лет, в то же время американцы намеревались выделить ему помощь в объеме 900 млн долларов для восстановления экономики. И если бы американские законодатели увидели, что часть оказываемой Италии помощи фактически уходила бы в виде репараций в СССР, то Конгресс мог отказать в выделении средств. Но желание Бирнса договориться с Москвой по главному вопросу заставило его подчиненных найти изящное решение: репарации должны были выплачиваться товарами, произведенными итальянцами, но из советского сырья. Так не возникало видимой связи между американской помощью и той продукцией, которую Италия передавала бы СССР в счет репараций29.

Споры в Париже шли о судьбе итальянских колоний - Эритреи, Ливии и Додеканесских островов30, - хотя до начала процесса деколонизации заморских владений европейцев оставалось всего полтора десятка лет. Спорили и о границе Италии с Югославией в регионе Венеция-Джулия, населенном итальянцами, хорватами и словенцами: СССР настаивал на передаче Тито всего этого края (и выселении полумиллиона итальянцев), не зная, что всего через пару лет титовская Югославия перестанет быть советским союзником.

 

Сегодняшнему читателю нелегко понять остроту тех споров по этим, явно не главным, вопросам. В то время как проект большого договора - о разоружении и демилитаризации Германии - был отложен в сторону: советский министр Молотов не захотел отвлекаться на его рассмотрение. В отличие от советской, дипломатия британских лейбористов действовала посредством тонкой настройки, публично демонстрируя энтузиазм по поводу пакта Бирнса ради достижения своей цели - обеспечения американского присутствия в Европе в течение как можно более долгого времени. Французы энтузиазма не демонстрировали, но и в качестве критиков выступать не пожелали.

Сегодня можно долго размышлять и дискутировать о причинах отказа партнеров США - советских и несоветских - от заключения между ними военного пакта, гарантировавшего 25 лет заведомо мирного сосуществования ведущих военных держав континента с разным социально-политическим строем. Но нельзя не пожалеть о том, что ни старые европейские империалисты - британцы и французы, - ни новая на тот момент советская конфедерация республик свободных не нашли возможности воспользоваться предоставленным историей шансом. Ведь в случае заключения четырехстороннего пакта удалось бы, по всей видимости, избежать всех тех огромных затрат на строительство противостоящих друг другу военных инфраструктур в Европе, которые производились обеими сторонами с середины 1950-х годов.

В течение полутора лет, с сентября 1945 до конца января 1946 года государственный секретарь Дж.Бирнс пытался убедить СССР пойти на партнерство с США, но безрезультатно. После этого подрыв политических позиций сторонников компромисса с Советами никого не мог бы удивить.

Однако этого не случилось: с приходом 21 января 1947 года в Государственный департамент Дж.Маршалла в течение следующего года попытки установить партнерские отношения с Москвой продолжились - вопреки упорному сопротивлению тогдашней советской дипломатии, сыгравшей в пользу американских сторонников жесткой линии по отношению к СССР.

 

Одним из важнейших препятствий к подписанию, к взаимному удовлетворению, пакта Бирнса была явная неопределенность во взаимоотношениях внутри бывшей «Большой тройки»: между США, Британской империей и Советским Союзом. Неопределенность эта была очевидной для всех.

Если в Бреттон-Вудсе, Думбартон-Оксе и Ялте делегации США и СССР весьма плодотворно сотрудничали, если в марте 1946 года Москва критиковала Черчилля за предполагаемую попытку рассорить ее с Вашингтоном, то в январе 1947 года настроения в Кремле изменились. Теперь партнерству с главной экономической (и военной - после появления у США ядерного оружия) державой мира СССР предпочел сближение с обедневшей и ослабленной Британской империей, стоявшей на пороге своей деколонизации.

Причины этого предпочтения старого «капиталистического хищника» новому требуют дальнейшего прояснения, но бесспорен сам факт того, что с начала 1947 года инициатива в определении военно-политического будущего Западной Европы стала переходить к Лондону. Хотя экономическое будущее запада континента, как и самой Британии, зависело тогда почти исключительно от американской экономической помощи.

Уже 14 января 1947 года новый посол США в Москве генерал Уолтер Б.Смит писал в Вашингтон о «неожиданном всплеске англо-советских добрых чувств по отношению друг к другу» во время широко освещавшегося четырехдневного визита в СССР фельдмаршала Бернарда Монтгомери по приглашению начальника советского Генерального штаба маршала А.М.Василевского.

Начальник Имперского Генерального штаба посетил военные академии (имени М.В.Фрунзе, Генерального штаба имени К.Е.Ворошилова, бронетанковую имени И.В.Сталина), отобедал со Сталиным и был сфотографирован в советской меховой шапке и полушубке. Б.Монтгомери предложил ввести в действие программу обучения британских и советских офицеров в академиях друг друга и уверял советских собеседников в том, что о подготовке англо-американского военного союза речи не шло, вопреки газетным слухам.

Важные подробности визита американский посол узнавал от британских коллег напрямую. В том числе о том, что во время кремлевского обеда Сталин заявил Монтгомери о необходимости - «для цементирования англо-советской дружбы» - заключить между ними союз. На замечание собеседника о том, что такой союз уже существовал, «Сталин ответил, что он имел в виду другое, так как тот союз был в рамках Организации Объединенных Наций»31. (10 января, еще до кремлевского обеда, во время личной часовой встречи с Монтгомери Сталин выразил свое критическое отношение, в новых обстоятельствах,  к договору 1942 года. «Когда Монтгомери спросил, следует ли создать военный союз, Сталин, как сообщается, ответил: «Это именно то, чего бы я желал, и думаю, что в этом суть»32.)

В следующей телеграмме, отправленной 15 января, посол У.Б.Смит, ссылаясь на «совершенно надежный источник», сообщал в Вашингтон, что «упоминание Сталиным о союзе не было проходным замечанием, но было, очевидно, сформулировано как четкое предложение военного союза за пределами Объединенных Наций, и все письменные замечания, сделанные во время беседы, были уничтожены в присутствии Сталина до того, как кто-либо покинул помещение. Более того, русские заявили, что вопрос обмена армейскими офицерами мог бы стать соответствующим следствием развития такого пакта»33.

Уже 27-28 марта 1947 года в Москве прошли (безрезультатные) переговоры представителей советского МИД и британского посольства о пересмотре договора 1942 года, но официально речь тогда шла лишь об осовременивании его - избавлении от ссылок на прошедшую войну34. В связи с этим у министра Э.Бевина возникла проблема  коммуникации со своей собственной парламентской фракцией лейбористов. По мнению многих из них, позиция министра по британско-советскому союзу была недостаточно просоветской.

Сам Бевин предпочитал публично обсуждать лишь многосторонние форматы направленных против Германии договоров, с включением в них не только Франции, но и Польши, и в рамках ООН. (Непублично он предлагал американцам заключить и двусторонний договор о применении военной силы «для усиления оборонных возможностей Западной Европы»35.)

Вашингтон был явно обеспокоен интригой вокруг возможной ревизии старого договора между Лондоном и Москвой и особенно предложением нового советско-британского оборонного пакта. Потому 3 февраля 1947 года, отвечая на письмо Э.Бевина с рассуждениями о готовности рассмотреть конкретные предложения Сталина и желании «вступить в переговоры с целью обновления англо-советского договора», Дж.Маршалл посчитал нужным напомнить коллеге о преемственности внешнеполитического курса его страны. Он подтвердил как ее стремление «усилить и усовершенствовать Объединенные Нации в качестве инструмента для обсуждения международных проблем и поддержания международного мира», так и актуальность подготовленного Бирнсом «выдающегося» проекта четырехстороннего договора для разоружения и сдерживания Германии (и такого же - для Японии). Свое послание Маршалл завершил многозначительной фразой: «Эта политика пользуется огромной поддержкой нашего народа, который верит в нее гораздо больше, нежели в попытки достижения международной безопасности посредством двусторонних соглашений»36.

Но уже вскоре американцам было предложено отвлечься от достижения международной безопасности посредством подписания пакта Бирнса.

21 февраля британское посольство в Вашингтоне уведомило Государственный департамент о том, что с 31 марта Лондон больше не сможет оказывать военно-экономическую помощь пробританскому правительству в Афинах, против которого воевали греческие коммунисты. Вследствие этого спасать греческую демократию было предложено США: американского президента уверяли в том, что без их вмешательства уже через несколько недель коммунистические партизаны захватят Афины37.

12 марта 1947 года Трумэну пришлось выступить в Конгрессе с речью, по итогам которой были выделены средства на военно-техническую и экономическую поддержку греческого правительства. Из этой его речи впоследствии выросла так называемая доктрина Трумэна, переориентировавшая внешнюю политику США, дотоле принципиально не вмешивавшихся в региональные конфликты, не затрагивавшие непосредственно их интересов. Ныне политическая, военная и экономическая помощь всем демократическим странам, находящимся под угрозой внешнего или внутреннего авторитаризма, объявлялась своего рода интернациональным долгом для американского народа и правительства.

Но несмотря на все перипетии, связанные с провозглашением доктрины Трумэна, проект четырехстороннего договора был 14 апреля 1947 года вновь представлен Дж.Маршаллом - в качестве одного из главных вопросов для обсуждения - на сессии СМИД, проходившей с 10 марта по 24 апреля в Москве. Он вновь попытался убедить СССР в возможности прагматичного сотрудничества с США по вопросам демилитаризации Германии и выплаты ею репараций. Поступал он так вопреки настроениям той части вашингтонского истеблишмента, которая уже готовилась к развертыванию так называемой политики сдерживания предполагаемых и явных амбиций Москвы. И вопреки стратегии британцев, явно не стремившихся к сохранению территориального единства Германии посредством военно-политического сотрудничества западных держав с СССР, предусматривавшегося пактом Бирнса.

4 марта 1947 года на пути в Москву Э.Бевин и французский министр Ж.Бидо подписали договор (на 50 лет) о союзе и взаимопомощи двух стран для предотвращения германской угрозы миру. С учетом наличия договоров такой же направленности у СССР с Британией (1942 г.) и Францией (1944 г.) можно было вести речь о трехсторонней «системе» купирования германской угрозы - британско-французско-советской. Одновременно, вплоть до мая 1947 года, продолжались консультации относительно обновления британско-советского договора 1942 года: британцы демонстрировали свои дипломатические умения, дабы не разрушить раньше времени советские надежды на превращение его в собственно военный союз.

И они, и французы прекрасно понимали, что все эти попытки достижения международной безопасности посредством двусторонних соглашений не могли не вызывать раздражения и подозрительности у американцев, предпочитавших многосторонние договоры и в Европе, и в Азии. При этом ни Лондон, ни Париж не планировали, да и не имели экономической возможности обойтись без американского военного присутствия в Европе.

Открыто выступить против пакта Бирнса, нанеся окончательный удар по американским надеждам разделить ответственность за демилитаризацию Германии, могла позволить себе лишь советская дипломатия. Когда британцы и французы поддержали проект пакта, Бевин призвал Молотова сделать то же самое, ведь «если бы такой договор существовал после Первой мировой войны, то недавнюю войну можно было бы предотвратить»38. Однако советская делегация предпочла выступить со своим вариантом договора. Снабдив его такими дополнениями, по которым уже были разногласия и которые, по мнению американцев, были бы более уместны в общем разделе всеобъемлющего мирного договора с Германией: о специальном режиме для Рура, денацификации, демократизации, земельной реформе и т. д.39.

В итоге к согласию недавние союзники не пришли. Однако после провала на московской сессии СМИД Дж.Маршалл все же объявил о намерении вернуться к вопросу пакта Бирнса на следующей встрече. Но события стали развиваться в ином направлении, и довольно стремительно.

В середине июля специальный помощник госсекретаря Чарльз Болен призвал к подписанию пакта Бирнса хотя бы тремя западными державами, предложив СССР присоединиться к пакту позже, буде он пожелает.

На лондонской сессии СМИД в ноябре-декабре 1947 года пакт Бирнса не рассматривался, хотя британцы и американцы готовили к обсуждению его трехсторонний вариант. Заместитель Молотова А.А.Смирнов пояснил тогда, что «Советский Союз не желал обсуждать предложение США ни на этом, ни на каком-либо другом заседании»40 СМИД.

По итогам лондонской сессии Э.Бевин в беседе с Дж.Маршаллом заметил, что «нет никаких шансов на то, что Советский Союз в обозримом будущем будет договариваться с Западом на каких-либо разумных условиях»41, и впервые позволил себе дезавуировать саму идею пакта Бирнса, предложив подумать о подписании некоего широкого договора о взаимопонимании с включением в него… Италии и стран Бенилюкса.

Американцам пришлось действовать в соответствии с британской (и отчасти французской) стратегией, предполагавшей разделение Германии, что вело к институционализации раздела континента: блоковое противостояние было не за горами. Хотя администрация Трумэна все еще не была расположена к заключению каких-либо военных альянсов с европейскими колониальными империями. Ведь лишение этих «европейских хищников» заморских владений было одной из американских целей в прошедшей войне.

«Сердечному согласию» Лондона и Парижа предстояло много поработать для военной консолидации Западной Европы. Как позволял себе шутить Бевин, «все еще было нужно, чтобы французы и мы давали американцам советы, позволяя им заявлять и думать, что это они сами действовали»42.

В конце января 1948 года Кремль, в свою очередь, начал мирное наступление: сигнал о нем был послан весьма нетривиальным способом. Политический советник при главноначальствующем Советской военной администрации в Германии (маршале В.Д.Соколовском) В.С.Семенов43 в неформальной обстановке - за обедом в штаб-квартире американской администрации в Берлине44 - обсудил с американскими собеседниками возможность скорейшего преодоления накопившихся между двумя державами разногласий в ходе личной встречи Сталина и Трумэна в Стокгольме45.

Уже после того, как Маршалл посоветовал президенту отказаться от встречи, в американской прессе были выражены сомнения в разумности этого отказа. Ибо Москва выступила серьезно, согласившись на:

- взаимные репарационные поставки (продовольствие и уголь из советской зоны в обмен на промышленное оборудование из западных зон);

- на обсуждение расчетов по ленд-лизу;

- уменьшение вполовину репарационных требований к Австрии;

- отказ от проекта Балканской федерации, что для американцев было шагом к согласию с планом Маршалла46.

К сожалению, все доводы американских реалистов и оптимистов не перевесили предположений озадаченных «ястребов», в том числе в Государственном департаменте, о том, что за советской инициативой стояло нечто иное, а не просто желание деэскалации.

При этом есть основания предполагать, что такая инициатива, будучи передана в Вашингтон за год до того - в пору Бирнса или даже в первые месяцы работы Маршалла, - действительно могла привести к деэскалации, к изменениям в отношениях двух держав.

Представление о единстве мнений в советском руководстве в  отношении внешней политики, тогда преобладавшее в мире, не позволяло предположить возможности борьбы точек зрения в Москве и резких поворотов руля, обусловленных этой борьбой. Никто не обратил должного внимания и на то, что для выдвижения этой внешне- и геополитической инициативы Сталин использовал не дипломатические каналы, а военную инфраструктуру, находившуюся под полным его контролем как Верховного главнокомандующего Вооруженными силами СССР. Хотя до того через голову своих дипломатических ведомств не раз действовали и Рузвельт, и Трумэн, прибегая к услугам специальных посланников47.

После оформления отказа от встречи в верхах 11 февраля 1948 года Маршалл признал провал попыток заключения четырехстороннего пакта Бирнса, написав Трумэну: «Хотя мы сохраняем живой интерес к этой теме, в настоящее время мы не обдумываем дальнейших конкретных предложений»48.

Далее ему пришлось иметь дело уже с новой реальностью: «ястребов» в Москве было не меньше, чем в Вашингтоне.

В конце февраля в Чехословакии, уже бывшей в зоне влияния СССР, был произведен государственный переворот, покончивший с коалиционным правительством: теперь коммунисты полностью его контролировали. А в апреле советские оккупационные власти начали ужесточать условия перевозки грузов в Западный Берлин, постепенно блокируя его.

В это же время начались сверхсекретные переговоры дипломатов США и Британской короны - Соединенного Королевства и Канады - о заключении иного, отличного от пакта Бирнса, оборонительного соглашения между западными странами против советской угрозы.

Текст договора был в целом готов к сентябрю 1948 года, но до его подписания прошло еще полгода, занятых ожиданием итогов американских выборов, назначенных на 2 ноября того же года.

Трумэн, понимая настроения избирателей, не желал разочаровывать тех из них, кто не расстался с надеждами на мирное сосуществование бывших военных союзников. И попробовал сделать решительный шаг.

4 октября 1948 года он предложил главе Верховного суда Фреду Винсону, своему давнему другу, отправиться с секретной миссией в Москву для разговора с глазу на глаз со Сталиным о возможном разрешении Берлинского кризиса. Но сразу столкнулся с жестким сопротивлением госсекретаря Маршалла и его заместителя Ловетта и был вынужден притормозить. Корпоративные интересы дипломатов совпали с интересами американских «ястребов» в целом, а вовремя произведенная утечка в прессу окончательно торпедировала проект отправки в Москву специального посланника.

Тем не менее Гарри Трумэн не собирался сдаваться. И 18 октября 1948 года на съезде «Американского легиона», объединяющего ветеранов боевых действий, признал, что хотел отправить Винсона в Москву с целью подтвердить «серьезность и искренность наших намерений в деле мира», вызвав овации слушателей. Овации продолжились, когда он заговорил о своей «решимости использовать любую возможность для работы во имя мира»49.

В конце января 1949 года последовала новая попытка установить личный контакт между Сталиным и Трумэном не через дипломатические каналы. На этот раз все было сделано в высшей степени публично - через СМИ.

31 января были опубликованы ответы Сталина на вопросы новостной службы концерна Хёрста. Из них следовало, что СССР готов подписать с США совместную декларацию о ненападении, сотрудничать в проведении постепенного разоружения, прекратить блокаду Берлина, если западные державы «согласятся отложить создание сепаратного западногерманского государства» до проведения переговоров. У Сталина не было возражений и против встречи с президентом «в каком-либо обоюдно приемлемом месте»50.

В тот же день представитель США в ООН У.Остин назвал его заявление «шагом в правильном направлении к миру»51. А пресс-секретарь президента Ч.Росс заявил о том, что тот будет рад видеть Сталина в Вашингтоне. 2 февраля - также в интервью - Сталин ответил, что «приезд в Вашингтон является давнишним его желанием», и был на удивление откровенен относительно своего здоровья: «К сожалению, в настоящее время я лишен возможности осуществить это свое желание, так как врачи решительно возражают против моей сколько-нибудь длительной поездки, особенно по морю или по воздуху. Поэтому предлагаю в качестве места встречи Москву, Ленинград, Калининград, Одессу, Ялту в СССР, а также Польшу или Чехословакию, - по усмотрению Президента США»52.

Подобная не дипломатическая открытость главы Советского правительства давала надежду на возможность скорого развязывания сложных узлов во взаимоотношениях: председателя сенатского Комитета по международным отношениям Том Конналли нашел предложение интересным, содержащим «возможность мира и согласия»53 и назвал его «знаменательным событием».

Однако и на этот раз с американской стороны последовал отказ. Уже вечером 2 февраля государственный секретарь Дин Ачесон (заступивший на должность 21 января) попытался в ходе своей пресс-конференции дезавуировать все пункты мирного предложения, направленного вовсе не ему, а Президенту США. Не дожидаясь реакции адресата, он обрушился на предложение о встрече «Большой двойки», пожелав «подчеркнуть, что правительство Соединенных Штатов не будет обсуждать ни с одной страной вопросы, представляющие прямой интерес для других стран, без участия представителей этих других стран»54. Выглядело это странно: в октябре предыдущего года сам Президент США пытался направить спецпредставителя в Москву с целью такого обсуждения.

Но на следующий день Трумэн предпочел одобрить демарш Ачесона, заявив (на своей собственной пресс-конференции) о нежелании рассматривать какие-либо переговоры с Россией вне рамок ООН. И повторил, что он был бы рад видеть Сталина (исключительно) в Вашингтоне…

До подписания в Вашингтоне Североатлантического договора оставалось два месяца…

Да, в 1945-1946 годах предложения прямых переговоров о партнерстве регулярно приходили из Вашингтона от государственного секретаря Бирнса, а в 1947 году - от его преемника Маршалла. Они отвергались, наталкиваясь на стену неприятия где-то внутри СССР.

С конца января 1948 года предложения о прямых переговорах стали приходить из Москвы, наталкиваясь на стену неприятия где-то внутри США. 

В течение 1948 года решение о создании военного союза США с Западной Европой, изначально желаемое Лондоном и Парижем, было подготовлено и пролоббировано55. Первоначальный американский скептицизм (особенно среди военных) по отношению к нему был постепенно преодолен.

 

Иронией истории можно назвать тот факт, что из проекта договора четырех держав с целью разоружения и демилитаризации Германии через три года - неожиданно, видимо, для самого Бирнса - выкристаллизовался известный нам западный военный альянс, в рамках которого была в несколько этапов проведена не демилитаризация, а ремилитаризация Германии56.

Понятно, почему в послесталинском СССР не любили вспоминать об упущенных возможностях. Но нельзя не признать удивительным тот факт, что и сегодня - по прошествии десятков лет - в России не вспоминают о том, насколько настойчиво послевоенный Вашингтон стремился к партнерству с Москвой в течение практически трех лет: имея в виду установление устойчивой системы контроля над миром с целью избежать опасности возобновления глобального военного конфликта.

 

 

1https://www.archives.gov/exhibits/eyewitness/html.php?section=15

2https://www.americanheritage.com/truman-potsdam

3New York Times. March 14, 1983.

4Срок действия пакта, отсчитываемый со времени его ратификации, истекал 25 апреля 1946 г.

5Заявление Советского правительства правительству Японии относительно денонсации Пакта о нейтралитете между Японией и СССР от 13 апреля 1941 г. АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. П. 2. Д. 28. Л. 3. Здесь и далее цит. по: https://www.prlib.ru/item/2033181

6Из дневника наркома иностранных дел СССР В.М.Молотова - запись беседы с послом Японии в СССР Н.Сато в связи с решением Советского правительства о денонсации Пакта о нейтралитете между Японией и СССР от 13 апреля 1941 г. АВП РФ. Ф. 06. Оп. 7. П. 54. Д. 895. Л. 21-24. С. 3-4.

7War Plan Red (Atlantic Strategic War Plan) был назван «красным» из-за того, что только территория Британии обозначалась на географических картах красным (реже - розовым) цветом, до появления СССР и КНР. План же войны против альянса Британии и Японии был в 1922 г. назван «красно-оранжевым».

8Joint Army-Navy Board. Classified Correspondence of the Joint Army-Navy Board, compiled 1918 - 03/1942, documenting the period 1910 - 3/1942.  Joint Board, 325. Был рассекречен в 1974 г.

9U.S., Congress, Senate, Congressional Record, 79th Cong., 1st sess. P. 164-167. Сам Ванденберг считал при этом, что именно СССР не пожелает подписывать такой договор.

1019 декабря со Сталиным встретился Э.Бевин, объявив ему о готовности Лондона обновить британско-советский договор, продлив его действие до 50 лет. Сталин ответил предложением улучшить текст договора. См.: https://api.parliament.uk/historic-hansard/commons/1946/jun/04/foreign-affairs#column_1828

11New York Times. May 21, 1946. Согласно советской записи беседы, Сталин ответил Бирнсу, «что такой договор, о котором говорил Бирнс, мог бы быть заключен». Цит. по: СССР и германский вопрос. 1941-1949: Документы из Архива внешней политики Российской Федерации. T. II. 9 мая 1945 г. - 3 октября 1946 г. / Сост. Кынин Г.П. и Лауфер И. М., 2003. С. 336.

12После отказа ленинского правительства от всего русского наследства в Персии, включая и выданные русскими банками кредиты.

13См.: RED ARMY POURS IN; Believed 25 Miles From Teheran as 3 Columns Fan Out in Force; TENSION NEAR CLIMAX; Byrnes Awaits Moscow Reply to His Inquiry Sent on Friday; Encircling Move Possible; Possible Pressure on Turkey; RUSSIAN COLUMNS MOVE WEST IN IRAN // New York Times. March 13, 1946. P. 1.

14Бирнс считал эту зону соперничества британцев и русских не особенно важной для США.

15Например, в марте 1946 г. (накануне заседаний СБ ООН и парижской сессии СМИД) Бирнс убедил Трумэна отложить запланированные на май испытания ядерного оружия на атолле Бикини до 1947 г.

16FRUS. 1944. Europe. Vol. IV. P. 973-974.

17Здесь и далее цит. по: https://docs.historyrussia.org/ru/nodes/297707

18Цит. по: FRUS. 1946. Eastern Europe; The Soviet Union. Vol. VI. Р. 694.

19А также на запрос Казначейства США о причинах задержки советского присоединения к Международному валютному фонду и Всемирному банку.

20Здесь и далее цит. по: http://www.nato.int/docu/speech/1946/s460305a_e.htm 

21В оригинале: «the peoples of all the Russias». Буквально переводится как «народы всея Руси».

22Когда Черчилль в переписке называл нашу страну словом «Russia», Сталин в ответ использовал только и исключительно слова «Союз ССР», хорошо понимая разницу между Союзом и исторической Россией.

23Известия. 12 марта 1946 г.

24New York Times. June 1, 1946; February 6, 1948.

25FRUS. 1946. Council of Foreign Ministers. Vol. II. P. 190-193.

26Karl J. From Compromise to Confrontation: The American Secretary of State James F.Byrnes and His Attempts to Mitigate Disagreements with the Soviet Union as the Cold War Began // Comparative Civilizations Review. Vol. 90 (2024). №1. Article 8. Р. 103.

27New York Times. May 1, 1946.

28Ibid. May 21, 1946.

29https://adst.org/2014/07/the-paris-peace-conference-1946/

30Ныне греческие, эти острова в Эгейском море с 1912 по 1943 г. были частью Итальянского Королевства, отвоевавшего их у османов вместе с Ливией. СССР требовал прав опеки над ними и Триполитанией, британцы - над Киренаикой, а американцы настаивали на опеке ООН над всеми территориями.

31FRUS. 1947. Vol. IV. Р. 518.

32В оригинале: «When Montgomery asked whether there should be a military alliance, Stalin was reported to have replied: «That is what I would like and I think it is essential».

33Ibid.

34Егорова Н.И. Военно-политическая интеграция стран Запада и реакция СССР (1947-1953 гг.) // Холодная война. 1945-1963 гг. Историческая ретроспектива: Сб. ст. М., 2003. С. 191.

35FRUS. 1948. Germany and Austria. Vol. II. Р. 62.

36FRUS. 1947. Eastern Europe; The Soviet Union. Vol. IV. Р. 527-528.

37«В то время правительство США считало, что Советский Союз поддерживает военные усилия греческих коммунистов. <…> На самом деле советский лидер Иосиф Сталин намеренно воздерживался от оказания какой-либо поддержки греческим коммунистам и заставил премьер-министра Югославии Иосипа Тито последовать его примеру, что сильно навредило советско-югославским отношениям». Сегодня это официально признано: https://history.state.gov/milestones/1945-1952/truman-doctrine

38Цит. по: Ardia D. The Byrnes Treaty and the Origins of the Western Alliance, 1946-48 // Ed. Hollowell, Jonathan. Twentieth-Century Anglo-American Relations. Houndmills, Basingstoke, Hampshire and New York, N.Y. 2001. P. 73.

39FRUS. 1948. Germany and Austria. Vol. II. Р. 61.

40New York Times. November 18, 1947. P. 13.

41Цит. по: http://hdl.loc.gov/loc.mss/mfdip.2004ach01

42Цит. по: Ardia D. Op. cit. P. 78.

43В будущем - посол в ГДР, а потом и в ФРГ, заместитель министра иностранных дел СССР, один из архитекторов советской внешней политики на германском направлении.

44«Нью-Йорк таймс» писала, что на секретной встрече были генерал Люсиус Клей, командовавший американской зоной оккупации, посол Роберт Мерфи и некий «генерал Малинин» (начштаба В.Соколовского?). См.: New York Times. February 24, 1948. P. 8.

45The United States News. March 5, 1948.

46Business Week. February 7, 1948.

47Сам Дж.Маршалл, будучи на действительной военной службе, с декабря 1945 по январь 1947 г. был специальным посланником Трумэна в Китае, безуспешно пытаясь создать из националистов Чан Кайши и коммунистов Мао Цзедуна коалиционное правительство, завершив гражданскую войну там.

48FRUS. 1948. Germany and Austria. Vol. II. P. 63.

49New York Times. October 19, 1948. P. 1.

50Правда. 31 января 1949 г.

51New York Times. January 31, 1949.

52Правда. 2 февраля 1949 г.

53National Guardian. February 7, 1949. Vol. 1. №17.

54New York Times. February 6, 1949.

55В 2009 г., отмечая 60-летие НАТО, тогдашний заместитель генерального секретаря Джейми Ши говорил об этом в своей лекции «1949: NATO’S Anxious Birth» // Video lecture by Dr. Jamie Shea, Deputy Assistant Secretary General for Emerging Security Challenges // https://www.nato.int/cps/en/natohq/opinions_139301.htm

56Ardia D. Op. cit. P. 64-86.