Концепт коммуникационных режимов применяется для анализа и прогнозирования развития внутристрановых и внешнеполитических коммуникаций. Его потенциал особенно высок в условиях информационных и когнитивных войн. Коммуникационный режим определяется нами как система норм, правил, традиций, институтов и инструментов, регулирующих каналы коммуникации (медиа, цифровую инфраструктуру, гражданские коммуникации и др.) и содержание информации (дискурсы, нарративы, идеологические аспекты). Мониторинг коммуникационных режимов 16 постсоветских стран, ежегодно проводимый Национальным исследовательским институтом развития коммуникаций с 2021 года [5, 6, 7, 8, 9], позволяет сделать вывод, что коммуникационные режимы стран Центральной Азии становятся объектом пристального внимания как внутриполитических, так и внешнеполитических сил. Внутриполитические силы стремятся обеспечить управляемость коммуникаций внутри страны, а внешнеполитические силы стремятся повлиять на них, установив желаемые для себя нормы и правила. Понимая, что страны Центральной Азии различаются между собой, в данной статье мы все же сосредоточимся на общих аспектах, характерных для всех стран (за исключением Туркменистана, доступ к материалам которого затруднен).

Современные механизмы влияния внешних акторов на нормы, правила, дискурсы и инструменты коммуникации выходят за пределы традиционной пропаганды. Они включают в себя: а) манипуляцию общественным мнением через контроль контента и изменение повестки; б) усиление зависимости национальных каналов коммуникации от зарубежной инфраструктуры, платформ, программного обеспечения, что ведет к ограничению автономного регулирования коммуникации; в) влияние на процессы принятия решений через консультации по реформам, лоббирование, обучение, гранты, кредиты; г) ценностную, культурную и психологическую экспансию, направленную на трансформацию идентичности, культурных кодов, традиций и в итоге - коллективных представлений, коллективного бессознательного (архетипов, коллективных травм, неврозов). Возможности такого влияния усиливаются в условиях ресурсно необеспеченной многовекторности постсоветских государств.

Многоуровневое влияние на коммуникационные режимы стран Центральной Азии

Запад активно продвигает универсалистские идеи «демократизации» и прав человека через медиа и цифровые проекты. Европейские страны [12, 15] и США инвестируют в инфраструктуру медиа, медиаграмотность и гражданское общество, но эффект иногда ограничивается внутренними барьерами со стороны стран ЦА. Некоторые исследования показывают: то, как ЕС описывает себя, не совпадает с тем, как его действия отражаются в СМИ стран Центральной Азии [24]. Это снижает его привлекательность и ослабляет влияние. Поэтому авторы данного исследования советуют ЕС «провести тщательную переоценку своего подхода в регионе с целью содействия более глубокому пониманию и согласованию с местным восприятием» [24]. Тем не менее западные доноры и международные организации формируют устойчивую инфраструктуру проектов, особенно в Казахстане, Кыргызстане, Узбекистане, в целях борьбы с дезинформацией и MIL (Media and Information Literacy - термин, используемый ЮНЕСКО, Советом Европы и исследователями медиа и означающий повышение медиа-грамотности, умение критически воспринимать информацию, оценивать ее достоверность, создавать и распространять собственный медиаконтент, понимать роль СМИ и т. п.).

Турция усиливает позиции за счет продвижения пантюркистской культурной интеграции. С 2010-х годов Турция усилила прагматичную, но ценностно маркированную повестку в ЦА. Это и Организация тюркских государств (ОТГ), и культурная дипломатия, и образовательные программы. Пантюркизм в современной политике Турции является ресурсом символической легитимации, и средством сетевой мобилизации выстраивается влияние и создается привлекательный образ будущей интеграции. Исследования показывают, что развитие пантюркистской идеи проходило волнообразно: от эйфории 1990-х годов, связанной с распадом СССР и надеждами на быстрое объединение тюркского мира, к прагматическому спаду в 2000-х годах, когда Турция сосредоточилась на внутренних реформах и европейской интеграции. С 2010-х годов наблюдается новый подъем интеграционной повестки, особенно заметный в сфере коммуникаций, образования и культурной дипломатии [4, 13, 17, 18, 19, 22].

Государства Персидского залива действуют точечно через религиозные и гуманитарные каналы (фонды, обучение, благотворительные сети), а также через выборочные инвестиции и soft power инициативы, которые объединяют гуманитарные, репутационные и геополитические компоненты [14, 25, 26]. В Центральной Азии это проявляется как поддержка образовательных программ, религиозных институций и ограниченных экономических проектов, без особых претензий на ценностную конкуренцию с Россией, Китаем или ЕС.

Китай усиливает свое влияние через технологическую составляющую. Исследования российских авторов [3, 10] и зарубежных коллег [16, 21, 23] отмечают переход от первоначальной стратегии строительства инфраструктуры связи и концепции «безопасных/умных городов» к инициативе Digital Silk Road 2.0, включающей создание дата-центров, облачных сервисов, лабораторий искусственного интеллекта, подготовку управленческих кадров и экспорт управленческих практик (governance export) в странах Центральной Азии. Активную работу в этом направлении ведут «Huawei», «ZTE China Electronics Technology Group Corporation» и др. Подобные проекты могут создавать долгосрочные зависимости на уровне стандартов, кадров, программного обеспечения, платформ. При этом Китай не вступает в ценностную конкуренцию и практически не навязывает идеологические нарративы, делая ставку на технологическую и регуляторную совместимость.

Россия сохраняет свою роль в ценностной и медийной сферах, особенно в Кыргызстане, Казахстане и Таджикистане. Несмотря на некоторое ослабление гуманитарного влияния после 2022 года, Россия остается системным игроком в Центральной Азии благодаря языку, образовательным и миграционным связям, медиаэкосистеме и институциональным отношениям в рамках СНГ, ЕАЭС, ОДКБ. Вместе с тем отметим противоречивые условия для развития коммуникаций с Россией в странах Центральной Азии. Ежегодный мониторинг дружественности коммуникационных режимов1 показывает, как менялись эти условия в разных странах (Таблица 1).

Таблица 1

Рейтинг дружественности коммуникационных режимов постсоветских стран (2022-2024 гг.)

Источник: составлено по материалам ежегодного мониторинга дружественности коммуникационных режимов постсоветских стран [6, 7, 8, 9].

Среди причин, снизивших прежнее гуманитарное влияние России, отметим уход России из институтов социализации в странах Центральной Азии (систем дошкольного, школьного и высшего образования, молодежных организаций и др.); слабое присутствие российских медиа в контенте на национальных языках; недостаточное участие в подготовке молодых элит; недостаточная согласованность действий государственных и негосударственных российских структур за рубежом; недостаточное внимание в российских медиа к информационной повестке стран Центральной Азии (как следствие - снижение интереса к таким медиа среди населения этого региона). В целом культурно-языковой капитал России сочетается с достаточно плотными коммуникациями со странами Центральной Азии в институтах безопасности и экономики, что позволяет сохранять позиции России.

Со стороны стран региона факторами, влияющими на постепенное снижение значимости дискурса «братства» и усиление рациональных, прагматичных мотивов сотрудничества с Россией, отметим многовекторность внешней политики стран ЦА; секьюритизацию идентичности и политики национальной памяти; потребность в решении внутренних социально-экономических проблем за счет сотрудничества с разными внешними акторами; смену поколений и приход в точки принятия решений людей, не живших в период СССР и воспитанных на новых ценностях, нарративах и исторических интерпретациях.

Таким образом, мы видим формирование многоуровневого влияния на коммуникационные режимы стран Центральной Азии, где ценностные, медийные, технологические и инфраструктурные стратегии разных акторов накладываются друг на друга.

Будущие риски для коммуникационных режимов стран Центральной Азии

В информационном поле стран Центральной Азии проявляется конкуренция «больших нарративов» - пантюркизм (интеграция тюркского мира), концепт «русского мира» (культурно-цивилизационная общность русскоязычного пространства), универсалистская «западная демократия» и религиозно-нормативные проекты «исламской справедливости». Внедрение этих нарративов происходит не просто через спонтанное продвижение определенного содержания информации в сознательно планируемые дискурсивные кампании и символическую политику. На этом фоне активизируются противоречивые интерпретации прошлого и возникает риск конфликтов символов и исторических нарративов, поляризации общества, раскола по линии «Мы - Они», что влияет на легитимность элит и внешнеполитическую ориентацию.

Риском для сохранения управляемости коммуникационных режимов стран Центральной Азии может стать информационно-технологическая зависимость от внешних платформ и алгоритмов. Сетевое оборудование, облачные сервисы, системы «умного города», видеонаблюдение и технологии искусственного интеллекта не только обеспечивают цифровую инфраструктуру, но и начинают определять правила коммуникации и управления. Такая инфраструктура работает в «логике по умолчанию», когда внешние алгоритмы задают, какие сообщения считаются допустимыми, как фильтруется контент, какие данные собираются и как они используются, какие темы становятся видимыми и обсуждаемыми, какие ценности и смыслы доминируют в публичном пространстве [1, 2, 3, 23]. Это напрямую влияет на коммуникационные режимы как систему регулирования и распространения информации. Для коммуникационных режимов стран Центральной Азии это означает снижение контроля над собственными информационными потоками, уязвимость перед внешним вмешательством и постепенное уменьшение возможностей создавать собственные нормативные рамки и цифровой суверенитет.

Потенциальным фактором трансформации коммуникационных режимов в странах Центральной Азии являются последствия смены поколений и социализации молодежи в социальных сетях. Медианный возраст населения в Центральной Азии (22-30 лет) позволяет предположить, что большая часть общества выросла в цифровой среде и формирует свое мировоззрение через онлайн-коммуникацию. Кроме получения информации, молодые люди сами ее создают и распространяют. Быстрое распространение соцсетей и мессенджеров переносит публичную дискуссию в платформенные пространства с их собственными нормами и алгоритмами. Со временем государства могут потерять монополию на управление информационным пространством, поскольку молодежь будет формировать новые нормы коммуникации и новую логику модерации.

С учетом того, что молодое поколение все чаще участвует в программах образовательной мобильности, а часть его получает образование за рубежом (не только в западных странах, но и в Турции и Китае) [11], меняются «референтные рамки» молодых элит, их представления о ценностях, нормах публичной дискуссии, моделях управления коммуникациями. Это может создавать ценностную фрагментацию внутри общества и влиять на внутреннюю согласованность коммуникационного пространства. В совокупности эти две тенденции поведения молодежи могут приводить к возникновению новых сетевых сообществ и экспертных групп, чьи ценности и нормы не совпадают с национальными дискурсами, более легкому усвоению молодежью внешних нарративов и моделей поведения, формированию полицентричного и фрагментированного коммуникационного пространства, где правила и нормы задаются не государствами, а внешними алгоритмами и интересами внешних игроков через социализированные ими молодые поколения.

Ответные стратегии

Понимая возможные риски, страны Центральной Азии при конструировании своих коммуникационных режимов пытаются балансировать между прагматикой, выгодами и сохранением управляемости коммуникаций и субъектности. С целью сохранения управляемости, субъектности и защиты своего информационного пространства предпринимаются определенные действия. Среди таких действий отметим законы об иностранных агентах, цифровом суверенитете, стремление к локализации данных и созданию национальных коммуникационных платформ, формирование региональных альянсов в сфере информационной безопасности.

Например, в Кыргызстане в 2024 году внесены изменения в некоторые законодательные акты (закон «О некоммерческих организациях»), согласно которому некоммерческие организации с зарубежным финансированием признаются «иностранными представителями». В Таджикистане рассматривается новый законопроект «О средствах массовой информации». В случае принятия его положения усилят контроль медиа и внешнего участия. В стране ограничены иностранное владение СМИ и кооперация частных вещателей с иностранным контентом. В Казахстане в 2025 году депутаты Мажилиса предложили правительству пересмотреть статус ряда неправительственных организаций и переписать правила отношений с иностранными донорами. Было отмечено, что иностранное финансирование получают примерно 200 неправительственных организаций. Свои гранты предоставляют 165 различных доноров, из них 53 - международные организации, 31 - иностранные государственные организации, 81 - зарубежные и казахстанские НПО.

Весьма перспективным, но трудно реализуемым является создание национальных коммуникационных и цифровых платформ. Государственные платформы рассматриваются как каркас суверенной коммуникационной экосистемы. Например, Казахстан нарастил функционал eGov.kz, eGov Mobile и внедряет сквозные сервисы DPI, национальную платежную инфраструктуру, единый QR и др., что укрепляет контроль над критической цифровой связностью. В Узбекистане расширен Единый портал госуслуг (my.gov.uz), растет число цифровых сервисов и интеграций. В области цифрового суверенитета и данных в Казахстане действует требование хранить электронные базы персональных данных на серверах в самом Казахстане. В Узбекистане существует требование локализации персональных данных граждан на территории страны.

Еще одной ответной стратегией является и кооперация в сфере информационной безопасности и создание соответствующих региональных альянсов. Например, в рамках ШОС (РАТС - Региональная антитеррористическая структура) проходят регулярные учения с целью развития совместимости и согласованности в противодействии терроризму/экстремизму с постепенной цифровой компонентой. Штаб-квартира РАТС в Ташкенте координирует обмен данными и тренинги. В рамках ОДКБ проводятся учения по противодействию гибридным угрозам. Организация тюркских государств с 2024-2025 годов все чаще обращается к вопросам кибербезопасности, е-правительства и цифровой совместимости. В 2025 году была проведена специальная встреча по кибербезопасности в рамках KazHackStan.

С точки зрения государственного суверенитета и безопасности все названные меры могут помочь ограничить влияние внешних акторов, сохранить управление данными и критической цифровой инфраструктурой, выстроить механизмы ответственности для платформ и провайдеров. Однако эффективность этих мер сдерживается по некоторым причинам. К ним относятся различия в уровне технологического развития и нормативной базы, несовпадение политических приоритетов, риски внешнего вмешательства в региональные инициативы, недостаточно высокий уровень доверия между государствами, чтобы делиться чувствительной информацией. Другим ограничением является несовпадение политических приоритетов, «многовекторность» и, как следствие, конкурирующие обязательства стран Центральной Азии в рамках разных альянсов с РФ, КНР, ЕС, США, Турцией и др. В результате сотрудничество стран Центральной Азии в сфере цифровизации и обмена информацией можно назвать «осторожным».

Заключение

Коммуникационные режимы стран Центральной Азии переживают трансформацию под воздействием комплекса внешних и внутренних факторов. С одной стороны, регион оказывается в поле пересечения стратегий России, Китая, Турции, стран Запада и государств Персидского залива, каждая из которых использует собственные инструменты влияния. С другой стороны, внутренняя динамика (молодая демографическая структура, цифровизация, образовательная мобильность, смена ценностных установок молодого поколения) усиливает восприимчивость коммуникационной среды к внешним импульсам и в перспективе может поменять ее внутреннюю конфигурацию.

Риски для коммуникационных режимов стран Центральной Азии связаны с информационно-технологической зависимостью, при которой внешние платформы и алгоритмы могут определять правила коммуникации, модерации и управления данными. Конкуренция больших нарративов (от пантюркистской интеграционной повестки до концепций «русского мира» или «исламской справедливости») формирует не только новые дискурсы, но и новые линии расколов внутри обществ. Поколенческий ценностный сдвиг, социализация молодежи в цифровой и медиасредах приводят к формированию установок и норм, отличающихся от предыдущих поколений, и по-своему влияющих на восприятие внешних и внутренних нарративов.

Ответные меры государств Центральной Азии (развитие нормативной базы, законы о цифровом суверенитете, меры противодействия дезинформации, создание национальных платформ и региональных механизмов сотрудничества) свидетельствуют о стремлении сохранить контроль над коммуникационным пространством и его правилами.

В долгосрочной перспективе устойчивость коммуникационных режимов в Центральной Азии будет зависеть от способности государств сочетать развитие собственных цифровых инфраструктур и нормативных стандартов с гибкой внешней политикой и региональной кооперацией. Формирование собственных платформ, алгоритмов и кадрового потенциала, а также продвижение локальных ценностных нарративов будет важным условием сохранения информационного и технологического суверенитета стран региона в условиях нарастающей внешней конкуренции.

 

 

1Дружественность коммуникационных режимов - это наличие правовых, политических и социокультурных условий для неконфликтного развития межстрановых коммуникаций, для свободного и справедливого обмена информацией. Дружественность предполагает преимущественно взаимно благожелательные отношения стран, основанные на взаимном уважении, принципах дружбы и добрососедства, взаимных интересах и ценностях мирного сосуществования в многополярном мире.

2За 2022 г. указаны места в рейтинге дружественности коммуникационных режимов без бальных значений, так как сравнивать бальные значения с 2023-2024 гг. некорректно по причине увеличения числа индикаторов в методике оценки с 2023 г.

 

Источники и литература

  1. Бейсенбаев О.Т. Сотрудничество Казахстана, России и Китая в развитии «Цифрового Шелкового пути»: новые вызовы и перспективы // Восточная Азия: прошлое, настоящее, будущее: Материалы 7-й международной конференции молодых востоковедов. Москва, 28-29 ноября 2019 г. Москва: Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт Дальнего Востока РАН, 2020. С. 209-219 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sotrudnichestvo-kazahstana-rossii-i-kitaya-v-razvitii-tsifrovogo-shelkovogo-puti-novye-vyzovy-i-perspektivy
  2. Бобохонов А. Технологическое развитие КНР как новый фактор формирования китайской «мягкой силы» // Sharqshunoslik / Востоковедение / Oriental Studies. 2022. №2. С. 139-147 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/tehnologicheskoe-razvitie-knr-kak-novyy-faktor-formirovaniya-kitayskoy-myagkoy-sily
  3. Гамза Л.А. Цифровой Шелковый путь Китая // Проблемы Дальнего Востока. 2022. №2. С. 63-79 // URL: https://elibrary.ru/item.asp?id=48284816
  4. Ирхин А.А., Москаленко О.А. Мир больше пяти. Становление Турции в качестве глобального актора мировой политики: перспективы и вызовы для России // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Международные отношения. 2021. Т. 21. №1. С. 91-107 // URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=44952635
  5. Комлева В.В. Динамика дружественности коммуникационных режимов стран ближнего зарубежья (по результатам ежегодного мониторинга) / В.В.Комлева // Россия и мир: научный диалог. 2023. №1 (7). С. 24-39. DOI 10.53658/RW2023-3-1(7)-24-39.
  6. Комлева В.В. Ландшафт дружественности коммуникационных режимов на постсоветском пространстве: результаты мониторинга 2022 года / В.В.Комлева // Россия: общество, политика, история. 2022. №5 (5). С. 164-177. DOI 10.56654/ROPI-2022-5(5)-164-177.
  7. Комлева В.В. Рейтинг дружественности страновых коммуникационных режимов - 2021 / В.В.Комлева, Ю.Р.Шевелева // Россия и мир: научный диалог. 2022. №1 (3). С. 216-223.
  8. Коммуникационные режимы постсоветских стран: рейтинг дружественности - 2024. Научный доклад по результатам мониторинга коммуникационных режимов постсоветских стран / В.И.Гасумянов, В.В.Комлева, О.В.Жуликова [и др.]. Москва: Национальный исследовательский институт развития коммуникаций, 2025. 360 с.
  9. Коммуникационные режимы постсоветских стран: рейтинг дружественности - 2023. Научный доклад по результатам мониторинга коммуникационных режимов постсоветских стран / В.В.Комлева, В.И.Гасумянов, О.В.Жуликова [и др.]. Москва: Национальный исследовательский институт развития коммуникаций, 2024. 268 с.
  10. Кудаяров У.Б. Участие китайских ТНК в реализации инициативы «Цифровой Шелковый путь» на примере стран Центральной Азии // Известия Восточного института. 2022. №1. С. 99-111 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/uchastie-kitayskih-tnk-v-realizatsii-initsiativy-tsifrovoy-shelkovyy-put-na-primere-stran-tsentralnoy-azii
  11. Лобарев Д.С., Калыкова Ч.И. Современные тенденции образовательной миграции в государствах Центральной Азии // Псковский регионологический журнал. 2021. Т. 17. №3. С. 92-102 // https://cyberleninka.ru/article/n/sovremennye-tendentsii-obrazovatelnoy-migratsiiv-gosudarstvah-tsentralnoy-azii
  12. Мазаник С.В., Романова Т.А. Геополитика коннективности: ЕС в Центральной Азии // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Международные отношения. 2024. Т. 24. №4. С. 563-575 // URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=79702022
  13. Малышева Д.Б. Центральноазиатское направление политики Турции // Россия и новые государства Евразии. 2024. №2 (63). С. 60-72 // URL: https://www.elibrary.ru/item.asp?id=68561625
  14. Мелкумян Е.С. Гуманитарная деятельность арабских монархий Персидского залива // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/gumanitarnaya-deyatelnost-arabskih-monarhiy-persidskogo-zaliva
  15. Трещенков Е.Ю. Регион Центральной Азии в политике Европейского союза // Современная Европа. 2022. №1. С. 184-195 // URL: https://www.sov-europe.ru/images/pdf/2022/1-2022/Treshchenkov-1-22.pdf
  16. Чэн Г. (Guo Cheng). China’s Digital Silk Road in the Age of the Digital Economy: Political Analysis // Вестник РУДН. Международные отношения. 2022. Т. 22. №2. С. 271-287 // URL: https://journals.rudn.ru/international-relations/article/download/31407/20876
  17. Шерстюков С.А. Турция в Центральной Азии: «третья сила»? // Мировая экономика и международные отношения. 2024. №9. Т. 68. С. 101-112 // URL: https://www.imemo.ru/publications/periodical/meimo/archive/2024/9-t-68/at-post-soviet-space/turkiye-in-central-asia-a-third-force
  18. Шумилов М.М. Влияние пантюркизма на формирование политической идентичности тюркоязычных государств Центральной Азии в XXI веке (Часть 1) // Управленческое консультирование. 2022. №6. С. 36-53 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/vliyanie-pantyurkizma-na-formirovanie-politicheskoy-identichnosti-tyurkoyazychnyh-gosudarstv-tsentralnoy-azii-v-xxi-veke-chast-1
  19. Alrmizan Mohammed. Turkish Foreign Policy in Central Asia in the Era of Erdoğan: The Convergence of Pan-Turkism, Pragmatism, and Islamism. Riyadh, 2022. 42 p. // URL: https://kfcris.com/pdf/fb31accd3b812c16524fe7dc819518b26295e253c6fb6.pdf
  20. Arsentyeva I.I. Формирование РФ и КНР регионального технологического порядка в странах постсоветской Азии на примере реализации «Цифрового Шелкового пути». Ч. 2 // Россия и Азия. 2024 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/formirovanie-rf-i-knr-regionalnogo-tehnologicheskogo-poryadka-v-stranah-postsovetskoy-azii-na-primere-realizatsii-tsifrovoy-1/viewer
  21. China Global South. Digital Silk Road 2.0: China-Central Asia AI Cooperation. 2025 // URL: https://chinaglobalsouth.com/analysis/china-central-asia-ai-cooperation/
  22. Haidar M. The Roots and Genesis of Pan-Turkism in the Late Ottoman Empire. URL: https://www.ayk.gov.tr/wp-content/uploads/2015/01/HAIDAR-Mansura-THE-ROOTS-AND-GENESIS-OF-PAN-TURKISM-AND-ETHNIC-CONFLICT%E2%80%93AN-OVERVIEW.pdf
  23. Kassenova N. Digital Silk Road in Central Asia: Present and Future. Cambridge, MA: Harvard University, Davis Center, 2021. 119 p. // URL: https://daviscenter.fas.harvard.edu/sites/default/files/files/2021-10/Digital_Silk_Road_Report_2021.pdf
  24. Mukasheva Z., Temirov A., Akhmedyanova D., Nogayeva A. Is EU democracy promotion aligned with local media perception in Central Asia? // Journal of Eurasian Studies. 2024 // URL: https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1080/2474736X.2024.2387128?utm_source=chatgpt.com#d1e165
  25. Pericoli A. Understanding Gulf States’ Foreign Aid: A Conceptual Framework. IAI, 2025 // URL: https://www.iai.it/en/pubblicazioni/c10/understanding-gulf-states-foreign-aid-conceptual-framework
  26. Salisbury P. Aiding and Abetting? The GCC States, Foreign Assistance, and Emerging Powers. Baker Institute, 2018 // URL: https://www.bakerinstitute.org/sites/default/files/2018-09/import/cme-pub-carnegie-salisbury-091718.pdf