Либеральная Европа и кризис идентичности

16:17 19.11.2013 Владислав Гулевич, эксперт журнала «Международная жизнь»


Известный польский публицист Стефан Киселевский в 1946 г. в статье «О вечном польском конфликте» затронул тонкий вопрос о внутреннем конфликте, раздирающим польское общество, а именно: несоответствие установок народной психики окружающим реалиям. Польша «сдавлена» двумя мощными соседями – Германией и Россией (Украина не в счёт), пространство её политического манёвра ограничено, но психологически Польша выходит за свои границы. Психология поляков – это «психология на вырост», осознание своей цивилизационной миссии, влекущей польское воображение далеко за восточные рубежи родины. Польская психика отказывается воспринимать Западную Украину и Западную Белоруссию, которые веками находились в составе Речи Посполитой, как чужое и непольское. Это психика, ориентированная на идеальные условия, идеальную (в понимании польских патриотов) Польшу, в то время как поляки живут в реальном времени, в реальной обстановке, далёкой от идеала. Отсюда несоответствие политических поступков польских элит и условий, в которых они на эти поступки решались. По  определению С. Киселевского, польская политика и польская народная психология больше походили на апологетику народного самоубийства, чем на трезвую политику (самоубийственные польские восстания 1830 и 1863 гг., не менее самоубийственное Варшавское восстание 1944 г. и т.д.).

Строки С. Киселевского пришли мне на память в связи с происходящими событиями в Европе. Похоже, психологический «диагноз», вынесенный полвека назад С. Киселевским польскому обществу, можно отнести насчёт всей объединённой Европы, хотя и с некоторыми оговорками и различиями.

Психика среднестатистического европейца оказалась уютно утрамбованной в гедонистическую мораль, которая вдруг начала давать сбои. Европу затапливают эмигрантские волны, и новоприбывшие живут в иной системе психологических координат, где гедонизм не возводится в перл сознания, а, напротив, выступает психоэкономической категорией, которой можно с лёгкостью пожертвовать ради более высоких метафизических идеалов. Для кого–то это идея построения в Европе исламского халифата, для кого-то – сохранение на чужбине традиций своей родины, без радикализма, но с неумолимой неподатливостью.

Психика современного европейца разрывается между желанием жить в непрерываемых удобствах и неге и с необходимостью с твёрдостью отвечать на внешние вызовы. Где много неги, мало твёрдости. Древняя Спарта сошла с исторической сцены, как только погрязла в телесном комфорте. Чрезмерная дань внешним удобствам растворяет воинственность народов, делает их податливыми давлению со стороны других, воспитывает нежелание напрягаться и маниакальную боязнь разрушить привычное течение жизни. Болевой порог западного общества в разы ниже такового у обществ африканских или даже восточно-европейских. Это явно демонстрируется общественной полемикой вокруг допустимого количества жертв со стороны американской, британской, французской армий в Ираке, Афганистане и т.д. Менее всего западного обывателя беспокоила бесконтактная война в Югославии, когда жертв среди военнослужащих НАТО практически не было.

Европа желает сохранить за собой былой политический авторитет, но стремительно теряет его на пути к прогрессу, да и сама идея прогресса давно ставится интеллектуалами под сомнение. Привычные  для европейца общественные институты начинают давать сбои, прибежища от тревожных дум не найти даже в церкви, которая в светской Европе превратилась в придаток светской государственности. Церковь не только заставили отойти со своей метафизичностью в сторону, но и заставили принять в себя изрядную долю светскости. Церковь стала менее религиозной, и более секулярной, хотя церковь, как религиозно-общественный институт, должна быть начисто лишена секулярного измерения.

Обращает на себя внимание динамика психологического размягчения европейского общества. Путь к более утончённой и изощрённой цивилизационной модели, а Европа движется как раз по такому пути, предполагает утончённость путников, о чём размышлял ещё Ф. Ницше. Приговор великого философа европейскому обществу был неутешителен: дальнейшее лишение мужественности, нисхождение по шкале стойкости в далеко вниз. Это мы и наблюдаем сегодня. Европейцы становятся менее тверды морально, менее выносливы физически, они не готовы к напряжению сил в минуту опасности. То, чем Европа гордилась (впечатляющий экономический разрыв между нею и другими странами), сводит её в могилу. Менее успешные экономически, но морально более устойчивые и энергичные народы грозят растворить в себе европейскую цивилизацию. У европейцев осталось звание миссионеров-цивилизаторов, но не осталось сил, чтобы этому званию соответствовать. Времена идеальной Европы, морально-цивилизационные и географические границы которой совпадали, ушло в прошлое. Теперь эти границы не налагаются друг на друга, и создают психологический диссонанс в европейских душах. На психологическом уровне европеец ощущает себя зачинателем политических мод, авторитетом в сфере культуры и экономики, но в реальности ни европейская культура, ни европейская политика единолично уже не определяют повестку дня. Последнее прибежище утомлённой европейской души – экономика – и та начала давать сбои, а на горизонте всё явственнее маячит тень Китая –  экономического лидера ближайшего будущего.

Кризис европейской идентичности был предуготовлен процессами глобализации. Стираются границы между этносами, Востока и Запада в чистом виде, как писал Рене Генон, уже не существует. В 2002 г. тогда ещё кардинал, а сегодня Папа Римский Франсиско анализу нежелательных последствий глобализации посвятил обширную статью (2). Глобализация стала синонимом секуляризации, и европейская идея, покоящаяся на авторитете церкви и интеллектуальном наследии европейских богословов и философов меркнет на глазах. Максимально глобализироваться означает свести к минимуму связь с традициями предков, оторвавшись от религиозной почвы. Слова Франциска, будущего Пары Римского, о том, что «каждое поколение нуждается в предках и тех, кто ему наследует», в 2002 г. европейцами не были услышаны (2).

Вряд ли Европа найдёт в себе силы повернуть вспять маховик либерализации человеческих душ, запущенный с такой беспечностью несколько веков назад. Внутри самого европейского общества идёт жёсткий идеологический отбор: средневековые европейские авторы с их схоластическим стилем изложения и всё затопляющей теологией уже давно не в почёте. Философам-консерваторам более позднего XIX в. тоже отказано в признании, как и их современным последователям.  Интеллектуальное поле Европы оказалось зачищенным от всего, что не вмещается в узкие горизонты экономоцентричной модели развития. Европеец ищет для себя новые ориентиры, новый фундамент для своей идентичности, но политический (Европа уже давно не политический лидер, а один из них) и персоналистический (у западноевропейских городов уже давно не европейское лицо) ландшафт вокруг него даёт понять, что поиски пока тщетны. И не симптоматично ли, что первой под натиском реалий сгибается Западная Европа, вырвавшаяся дальше всех на пути к либеральному «раю», затопленная эмигрантами и революционно разрушающая здоровые семейные ценности?

 

1) Stefan Kisielewski, O odwiecznym konflikcie polskim (w 2. rocznicę powstania narodowego), „Tygodnik Warszawski”, 4 sierpnia 1946, nr 31 (38).

2) «El Martín Fierro, según Bergoglio» (www.infobae.com, viernes 08 de noviembre 2013)

Ключевые слова: Европа глобализация

Версия для печати