Каспийский регион объединяет пять прибрежных государств - Российскую Федерацию, Республику Казахстан, Туркменистан, Азербайджанскую Республику и Исламскую Республику Иран. Уникальность региона определяется одновременно концентрацией энергетических ресурсов и высокой взаимозависимостью государств по линии общей экосистемы моря, транспортной инфраструктуры и трансграничных рисков. В международных исследованиях регион часто описывается как «энергетический узел», где ресурсная база, маршруты экспорта и геополитические предпочтения формируют сложную систему конкуренции и кооперации. По оценкам, прикаспийские страны обладают значимой долей мировых запасов нефти и газа, а их участие в экспорте и трубопроводных поставках делает регион существенным элементом энергетической безопасности ряда внешних акторов [1; 2]. Вместе с тем ресурсная специализация усиливает уязвимость к ценовой волатильности и нормативным изменениям в мировой климатической политике.

С начала 2000-х годов устойчивое развитие стало центральным понятием глобальной повестки. Декларация тысячелетия ООН и Цели развития тысячелетия (2000-2015 гг.), а затем Повестка-2030 и Цели устойчивого развития (ЦУР, 2015 г.) закрепили модель, в которой экономический рост должен сочетаться с социальным развитием и экологической ответственностью. Для прикаспийских государств, где доходы от добычи и экспорта углеводородов обеспечивают значительную часть бюджетов, внедрение экологических и климатических императивов стало институциональным и стратегическим вызовом. Этот вызов описывается в литературе как дилемма «ресурсного роста» и «декарбонизационных ограничений»: сокращение углеродоемкости и развитие чистой энергетики должны происходить без разрушения социальной базы и резкого падения доходов, что требует продуманной траектории энергоперехода и диверсификации [3; 4].

Цель настоящего исследования - определить, каким образом энергетический фактор влияет на формы и содержание взаимодействия прикаспийских стран со структурами ООН по вопросам устойчивого развития. Под «структурами ООН» понимаются как универсальные политические и экспертные площадки (Генеральная Ассамблея ООН, ЭКОСОС, Форум высокого уровня по устойчивому развитию, ПРООН, ЮНЕП, ЮНИДО), так и договорные рамки и режимы, действующие под эгидой ООН (РКИК ООН и Парижское соглашение, а также региональная Тегеранская конвенция по Каспию). Рабочая гипотеза состоит в том, что богатство углеводородами имеет двоякий эффект: с одной стороны, оно стимулирует активность государств в ООН (в частности, в вопросах энергобезопасности и транзита), с другой - затрудняет полное принятие низкоуглеродной модели развития из-за структурной зависимости экономик от нефтегазовой ренты.

Энергетическая безопасность как компонент устойчивого развития

Энергетическая безопасность традиционно трактуется как способность государства и/или группы государств обеспечивать устойчивое, доступное и надежное энергоснабжение при приемлемом уровне рисков. В логике устойчивого развития этот термин расширяется: он включает не только физическую доступность ресурса, но и экологические ограничения, устойчивость инфраструктуры к природным и техногенным угрозам, а также социальные эффекты энергетической политики (занятость, доступность энергии, качество жизни) [5]. Для прикаспийских стран энергетическая безопасность имеет два измерения. Внутреннее измерение связано с обеспечением национальных экономик топливом и электроэнергией, модернизацией энергетических систем и снижением энергоемкости. Внешнее измерение связано с экспортом нефти и газа, который является источником валютной выручки и важным инструментом внешней политики.

Важным вкладом в концептуализацию связи «энергетика - устойчивость» стала идея cooperative energy security, предложенная Робертом Катлером. Он показал, что стабильные энергопоставки и безопасность транзита могут рассматриваться как предмет многостороннего сотрудничества, где инвестиционный климат, предсказуемые правила и политическая стабильность создают базу для согласования интересов производителей, транзитеров и потребителей [6]. В рамках этой логики экологическая составляющая не является внешним «ограничителем», а включается в архитектуру устойчивости: экологические аварии и деградация экосистем подрывают долгосрочную безопасность поставок, а значит, требуют совместного управления рисками. Для Каспийского региона, где транспортные коридоры и морская экосистема едины, этот подход оказался особенно применим.

Практическое закрепление связи энергобезопасности и устойчивого развития на универсальной площадке ООН произошло благодаря инициативам Туркменистана. Генеральная Ассамблея ООН приняла резолюцию 63/220 (2008) и резолюцию 67/263 (2013) о надежном и стабильном транзите энергоресурсов и его роли в обеспечении устойчивого развития и международного сотрудничества [7; 8]. В ряде аналитических обзоров подчеркивается, что эти резолюции институционализировали тему энерготранзита в системе ООН и создали прецедент, когда энергетическая инфраструктура и транзитные гарантии трактуются как условие достижения целей развития [9]. Инициатива сопровождалась экспертными обсуждениями и встречами, призванными выработать подходы к универсальным правовым механизмам в сфере энерготранзита [10]. В результате государства региона получили дополнительный дипломатический ресурс: возможность обсуждать энергетические интересы через «язык» устойчивого развития и международного сотрудничества.

Однако устойчивое развитие в энергетике для каспийских стран не сводится к транзиту. Повестка-2030 и ЦУР 7 («Доступная и чистая энергия») требуют не только доступности, но и постепенного повышения «чистоты» энергетического баланса, роста энергоэффективности и расширения ВИЭ. В литературе подчеркивается, что сохранение сырьевой модели при ускорении глобального энергоперехода будет повышать риски для экспортеров углеводородов, особенно в условиях появления углеродных барьеров и реформирования энергорынков [11]. Одновременно отмечается, что «форсированный» переход без учета особенностей экспортеров может вызвать социально-экономические потрясения, поэтому необходима траектория «управляемой трансформации», где нефтегазовые доходы используются как ресурс для модернизации и диверсификации [12; 13].

Участие прикаспийских стран в глобальной повестке устойчивого развития

После принятия Повестки-2030 страны Каспия включились в механизм добровольных национальных обзоров (VNR), представляемых на Форуме высокого уровня по устойчивому развитию (HLPF) под эгидой ЭКОСОС. Такие обзоры выполняют двойную функцию: с одной стороны, фиксируют прогресс и проблемы по ЦУР, с другой - стимулируют развитие национальной статистики, межведомственную координацию и увязку государственных программ с индикаторами устойчивого развития. Азербайджан представил VNR в 2017 году, Казахстан и Туркменистан - в 2019-м, Россия - в 2020-м, Иран - в 2021 году. В этих документах заметна общая логика: признание ЦУР как ориентиров, акцент на социальных программах и инфраструктуре, а также осторожное внесение климатической тематики как области, требующей постепенных изменений и поддержки.

Для институционализации повестки ЦУР страны создавали внутренние координационные механизмы. Азербайджан сформировал Национальный координационный совет по устойчивому развитию (2016 г.), что позволило выстроить систему мониторинга и взаимодействия с ПРООН по поддержке национальной стратегии ЦУР [14]. Казахстан также выстраивал координацию и развивал «зеленые» инициативы, включая стратегию перехода к «зеленой» экономике и использование международных площадок для продвижения темы устойчивой энергетики [15]. Туркменистан, развивая сотрудничество с ПРООН, уделял внимание статистике ЦУР, социальной инфраструктуре и подготовке национальных стратегий по климату и ВИЭ, включая принятие стратегии по возобновляемой энергетике (2022 г.) [16]. Россия усиливала систему национальных целей развития, во многом созвучных ЦУР, и реализовывала программы энергоэффективности и экологических проектов, в том числе при участии международных институтов [17]. Иран, несмотря на ограничения доступа к финансированию, участвовал в программах ПРООН и формулировал климатические обязательства, увязывая их расширение с международной поддержкой и улучшением внешних условий [18].

Значимым событием для региональной архитектуры ЦУР стало создание Регионального центра ООН по ЦУР в Алма-Ате (ориентированного на Центральную Азию и Афганистан), который позиционируется как площадка для координации, обмена инновациями и выработки решений по трансграничным вызовам [19]. Для каспийского измерения важно, что в числе региональных приоритетов все чаще называются экологические кризисы (включая деградацию Аральского моря и обмеление Каспия), устойчивость инфраструктуры и управление природными ресурсами. Это повышает значимость Казахстана как «хаба» институтов устойчивого развития и одновременно создает потенциал для более согласованных региональных инициатив, в том числе по каспийской экосистеме.

Экологическое измерение: Каспийское море, Тегеранская конвенция и климатические риски

Экологическая устойчивость является ключевой составляющей устойчивого развития и для Каспийского региона имеет особую чувствительность. Нефтегазовая добыча, транспортировка и переработка сопровождаются рисками загрязнения воды и побережья, накоплением токсичных веществ, деградацией местообитаний и угрозами для биоресурсов. Дополнительным фактором стала климатическая изменчивость, проявляющаяся в колебаниях уровня моря и изменении гидрологического режима.

Институциональным ответом региона стало подписание в 2003 году Рамочной конвенции по защите морской среды Каспийского моря (Тегеранской конвенции). Она стала первым юридически обязательным соглашением, объединившим все пять государств вокруг задачи охраны морской среды и создания механизмов согласования мер [20]. ЮНЕП сыграла ключевую роль в подготовке документа и длительное время обеспечивала функции секретариата и экспертной поддержки [21]. Конвенция задала рамку для разработки протоколов по оценке воздействия на окружающую среду, предотвращению загрязнения, сохранению биоразнообразия и готовности к разливам нефти. В литературе подчеркивается, что Тегеранская конвенция стала примером того, как экологическая повестка может служить площадкой доверия и регулярного диалога даже при наличии политических разногласий [22].

Климатическая проблематика усилила значимость сотрудничества в рамках Тегеранской конвенции. ЮНЕП указывает, что снижение уровня Каспийского моря и связанные с ним социально-экономические последствия (риски для прибрежной инфраструктуры, рыболовства, населения) требуют срочных согласованных действий и объединения научных исследований, мониторинга и политики адаптации [23]. В выступлениях представителей ЮНЕП подчеркивается, что ситуация носит не только экологический, но и гуманитарный характер, а Тегеранская конвенция рассматривается как «краеугольный камень» регионального взаимодействия [24]. Таким образом, экологическое измерение уже не может рассматриваться отдельно от энергетики: оно становится частью общей региональной безопасности и устойчивости развития.

Инициативы в области устойчивой энергетики и низкоуглеродного развития

С середины 2010-х годов взаимодействие каспийских государств с ООН по устойчивому развитию все больше концентрируется на устойчивой энергетике, энергоэффективности и ВИЭ. Казахстан после проведения ЭКСПО-2017 («Энергия будущего») укрепил позиционирование как регионального лидера «зеленой» повестки. Вокруг тематики «зеленых» технологий и инвестиций формировались международные партнерства, а ООН публично поддерживала создание институциональных платформ для распространения «зеленых» технологий [25]. По данным сравнительных обзоров, Казахстан является лидером региона по установленным мощностям ВИЭ, прежде всего ветровой и солнечной генерации, хотя их доля в энергобалансе все еще ограничена [26].

Азербайджан, будучи традиционно нефтегазовой экономикой, в 2020-х годах усилил акцент на «зеленом росте», развитии ВИЭ и энергоэффективности. Сотрудничество с ПРООН и европейскими программами (включая EU4Climate) ориентировано на улучшение регуляторной базы, интеграцию стандартов энергоэффективности и поддержку проектов в области устойчивой энергетики [27; 28]. Дополнительный импульс дала идея «зеленых коридоров» и экспорта электроэнергии из ВИЭ в европейском направлении, где Каспий рассматривается как потенциальный узел будущей инфраструктуры возобновляемой энергетики [29].

Россия развивает элементы низкоуглеродной политики более осторожно, делая акцент на технологической модернизации, повышении энергоэффективности и развитии новых направлений (водород, улавливание и хранение углерода). В аналитике отмечается, что такая модель представляет собой «технологическую декарбонизацию» при сохранении значимой роли нефти и газа, что соответствует логике переходного периода [30]. Туркменистан и Иран также предпринимают шаги в области ВИЭ и энергоэффективности, однако их прогресс сдержан ограничениями инвестиционного режима, технологий и отсутствием доступа к международным финансовым ресурсам; при этом Иран увязывает более амбициозные климатические цели с международной поддержкой [18]..

В целом можно выделить три пакета действий, которые позволяют каспийским государствам сочетать энергобезопасность и устойчивое развитие. Первый пакет - снижение «операционных» выбросов и экологических рисков в традиционном секторе (сокращение утечек метана, факельного сжигания, модернизация оборудования). Второй пакет - диверсификация энергобаланса и развитие ВИЭ. Третий пакет - развитие переходных и инновационных решений (газ как переходное топливо, водород, CCS), которые позволяют одновременно сохранять экспортную роль и отвечать на внешние климатические требования. Литература подчеркивает, что успешность этих пакетов зависит от качества институтов, доступа к финансированию и способности превращать нефтегазовую ренту в долгосрочные инвестиции [1; 11].

Внешнее измерение энергетического фактора: европейская энергобезопасность и «каспийское окно»

Энергетический фактор Каспия проявляется не только во внутренней политике государств региона, но и в том, как внешние центры силы включают Каспий в собственные стратегии устойчивости и безопасности. В исследованиях по энергетической безопасности ЕС подчеркивается, что каспийское направление рассматривается как один из инструментов диверсификации поставок и снижения зависимости от узкого круга источников [31; 32]. Эта логика усиливалась на разных этапах: от поддержки нефтепровода Баку - Тбилиси - Джейхан и обсуждений транскаспийских проектов до оформления Южного газового коридора. Для прикаспийских стран такой интерес означает двойной эффект. С одной стороны, внешняя потребность в ресурсе укрепляет экспортные позиции и создает стимулы к расширению инфраструктуры. С другой - ожидания партнеров все чаще включают требования по экологическим стандартам, сокращению выбросов метана, раскрытию данных и соблюдению принципов устойчивого развития в цепочках поставок. В результате энергетическое сотрудничество начинает сопровождаться «нормативным пакетом», что сближает внешнюю энергобезопасность и внутреннюю повестку устойчивости.

Особую актуальность тема приобрела в 2020-х годах, когда европейские рынки активизировали поиск альтернативных источников газа и одновременно ускорили законодательство по климату. Аналитические обзоры указывают, что Каспий может рассматриваться не только как «газовый резерв», но и как потенциальный узел для будущего экспорта «зеленой» энергии (электроэнергии из ВИЭ и, в перспективе, водорода), если будут решены вопросы инфраструктуры, регулирования и финансирования [33]. При этом авторы подчеркивают, что «зеленая» повестка не отменяет геополитики: проекты новых коридоров неизбежно затрагивают баланс сил, вопросы контроля над сетями и маршрутами, а также роль России в региональной энергетической архитектуре [33; 34]. Следовательно, устойчивое развитие в энергетике Каспия приобретает многослойный характер: оно одновременно включает климатические цели, экономическую модернизацию и управление геополитическими рисками.

Национальные траектории: как пять государств «переводят» повестку ООН в энергополитику

Хотя страны региона участвуют в одних и тех же механизмах ООН, практическая реализация устойчивого развития в энергетике различается по целям, темпам и институциональным инструментам. Это связано с разной структурой экономик, уровнем открытости, инвестиционным режимом и внешними ограничителями.

Казахстан. Казахстан часто рассматривается как наиболее «проактивный» участник энергоперехода в регионе, что объясняется сочетанием факторов: зависимостью бюджета от сырьевого экспорта и одновременно стратегией позиционирования как «моста» между традиционной энергетикой и «зелеными» технологиями. В научных и аналитических публикациях отмечается, что развитие ВИЭ в Казахстане опирается на пакет мер: аукционные механизмы, совершенствование законодательства, институциональное продвижение «зеленых» технологий после ЭКСПО-2017 и интеграцию целей декарбонизации в долгосрочное планирование [15; 26]. Важным элементом взаимодействия с ООН стала поддержка тематической повестки устойчивой энергетики и создание платформ для обмена практиками. При этом исследования подчеркивают, что ключевой вызов Казахстана - не только наращивание мощностей ВИЭ, но и обновление сетевой инфраструктуры и снижение углеродоемкости промышленности; без этого достижение заявленных целей по нейтральности будет затруднено [35].

Азербайджан. Азербайджан сочетает роль экспортера нефти и газа с политикой диверсификации энергетики и модернизации регулирования. В рамках Повестки-2030 страна выстроила институты координации ЦУР и совместно с ПРООН работала над интеграцией целей устойчивого развития в национальные стратегии и индикаторы [14]. В энергетическом блоке акцент сделан на развитии ВИЭ, энергоэффективности и сокращении выбросов, а также на попытке сформировать «новый экспортный профиль» через проекты передачи электроэнергии из ВИЭ в западном направлении. Материалы EU4Climate и сопутствующие обзоры показывают, что реформирование нормативной базы и развитие институциональной поддержки ВИЭ рассматриваются как ключевой фактор ускорения инвестиций [27; 28]. Вместе с тем в ряде работ отмечается, что в переходный период Азербайджан продолжит опираться на газ как на «мост» к чистой энергетике, что соответствует распространенной международной логике, но требует контроля рисков «запирания» в газовой инфраструктуре и недоинвестирования в ВИЭ [36].

Россия. Российская модель взаимодействия устойчивого развития и энергетики в значительной степени строится вокруг технологических мер снижения углеродоемкости при сохранении роли нефти и газа. В работах, посвященных устойчивости энергетической политики региона, подчеркивается, что для крупных экспортеров с развитой промышленностью критически важны решения по энергоэффективности, снижению утечек метана, модернизации генерации и внедрению технологий улавливания и хранения CO₂, а также развитие атомной энергетики как низкоуглеродного источника [1; 30]. При этом российский контекст включает и региональную неоднородность: разные субъекты Федерации имеют различную структуру энергопотребления и разную способность к внедрению инноваций. Взаимодействие с повесткой ООН проявляется через климатические обязательства, участие в тематических инициативах и развитие статистики, однако темпы институциональной «пересборки» энергетической политики зависят от внешних рынков, инвестиций и технологических цепочек.

Туркменистан. Туркменистан стал главным инициатором включения темы энерготранзита в повестку ООН, что закреплено резолюциями ГА ООН 2008 и 2013 годов [7; 8]. В документах и обзорах, посвященных туркменским инициативам, говорится, что страна связывает устойчивое развитие с надежностью поставок и предсказуемыми правилами транзита, а также выступает за формирование универсальных правовых механизмов в сфере энергетического сотрудничества [9; 10; 16]. Вместе с тем внутренняя энергетическая трансформация реализуется более осторожно. В научных публикациях отмечается, что для Туркменистана ключевыми остаются вопросы монетизации газового потенциала и диверсификации экспортных направлений, а развитие ВИЭ пока рассматривается как дополнительное, хотя и перспективное направление [37]. Это делает взаимодействие с ООН важным каналом экспертного обмена и участия в международной повестке устойчивой энергетики, но также подчеркивает необходимость усиления практических мер по снижению выбросов и энергоэффективности.

Иран. Иран обладает значительным потенциалом как в углеводородной энергетике, так и ВИЭ (прежде всего солнечной и ветровой). Однако санкционные ограничения усложняют доступ к финансированию и технологиям. В обзорах по устойчивому развитию в Центральной Азии и Каспийском регионе отмечается, что для стран, испытывающих внешние ограничения, особенно важны механизмы международного сотрудничества, трансфера технологий и климатического финансирования, которые в системе ООН выступают как ключевые инструменты поддержки [4; 18]. В этом контексте участие в программах ПРООН и экологических проектах играет роль «точек входа» для пилотных решений (распределенная генерация, энергоэффективность в коммунальном секторе, устойчивое управление водными ресурсами), которые дают прямой социальный эффект и соответствуют ЦУР.

Каспийский регион как пространство «двойного перехода»

Суммируя, можно утверждать, что страны региона находятся в ситуации «двойного перехода». Первый - это глобальный энергопереход (снижение доли ископаемого топлива, рост ВИЭ, ужесточение климатических требований), который меняет внешние рынки и правила. Второй - внутренний переход от рентной модели к более диверсифицированной структуре экономики, где устойчивость достигается через инвестиции в человеческий капитал, инновации и снижение экологических рисков. В ряде исследований подчеркивается, что успех второго перехода напрямую влияет на способность пережить первый: чем выше диверсификация и технологическая база, тем устойчивее экономика к падению спроса на углеводороды и усилению углеродного регулирования [1; 11; 13].

Роль ООН в этой логике состоит не только в «моральном призыве» к устойчивости, но и в предоставлении практических инструментов: стандартов, индикаторов, механизмов отчетности, платформ для многостороннего диалога и (в связке с международными финансовыми институтами) каналов проектного финансирования. В частности, экологические и климатические механизмы ООН позволяют институционализировать региональные действия по Каспию (Тегеранская конвенция, протоколы, мониторинг), а повестка ЦУР - увязать энергетические стратегии с социальными и экологическими целями.

При этом сохраняется ключевой риск: под лозунгом энергобезопасности и «переходного периода» страны могут ограничиться укреплением экспортной инфраструктуры и мерами операционной декарбонизации, не подвергая нефтегазовую ренту структурным преобразованиям. В литературе этот риск описывается как «инерция углеводородной модели», когда краткосрочные стимулы (высокие цены, спрос, экспортные соглашения) вытесняют долгосрочные инвестиции в диверсификацию [12; 36]. Следовательно, задачей взаимодействия с ООН становится не только фиксация обязательств, но и поддержка механизмов, которые позволяют превращать текущие доходы в устойчивые активы: «зеленые» фонды, программы подготовки кадров, инновационные кластеры и модернизацию инфраструктуры.

Заключение

Проведенный анализ показывает, что энергетический фактор является фундаментальным условием взаимодействия стран Каспийского региона со структурами ООН по вопросам устойчивого развития. Нефтегазовые ресурсы усилили международную субъектность государств региона и способствовали активному использованию площадок ООН для продвижения вопросов энергобезопасности и транзита, что выразилось в резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН 2008 и 2013 годов. Параллельно страны региона интегрировались в Повестку-2030, используя механизмы ЦУР и поддержку агентств ООН для развития институтов планирования и отчетности. Существенным достижением стало укрепление экологического сотрудничества на базе Тегеранской конвенции при участии ЮНЕП, что особенно важно в условиях усиливающихся климатических рисков.

Вместе с тем зависимость от экспорта углеводородов продолжает осложнять выполнение климатических обязательств и требует более глубокой трансформации энергетической политики. Перспективной выглядит модель «управляемого перехода», в которой устойчивость обеспечивается сочетанием: (1) повышения эффективности и экологических стандартов в традиционном секторе, (2) роста доли ВИЭ и развития «зеленой» инфраструктуры, (3) внедрения инновационных низкоуглеродных технологий и новых рынков (включая «зеленые коридоры» и экспорт электроэнергии из ВИЭ). Роль ООН в этой модели заключается в создании платформы для баланса интересов, нормировании, поддержке мониторинга и содействии международным партнерствам.

Иными словами, энергетический фактор для Каспия - это одновременно источник экономической мощности и проверка способности к ответственному управлению и инновациям. Дальнейшее развитие взаимодействия с ООН будет зависеть от того, насколько успешно государства региона смогут превратить нефтегазовые доходы в капитал устойчивого развития - технологический, человеческий и экологический - и тем самым обеспечить долгосрочную устойчивость в условиях глобального энергоперехода.

 

 

Источники и литература

  1. Алиев Р.А. Влияние концепции устойчивого развития на трансформацию энергетической политики стран Каспийского региона // Вестник МГИМО-Университета. 2023. Т. 16. №3. С. 7-55.
  2. Aydin U., Azhgaliyeva D. Assessing Energy Security in the Caspian Region: The Geopolitical Implications to European Energy Strategy // Achieving Energy Security in Asia: Diversification, Integration and Policy Implications / Ed. F.Taghizadeh-Hesary, N.Yoshino, Y.Chang, A.D.Rillo. Singapore: World Scientific, 2019. P. 257-290. DOI: 10.1142/9789811204210_0009.
  3. Karamaneas A., Neofytou H., Koasidis K., Nikas A., De Miglio R., McWilliams B., Doukas H. Prioritizing Climate Action and Sustainable Development in the Central Asia and Caspian Region // Climate Change in Central Asia. Cham: Springer, 2024. P. 245-271. DOI: 10.1007/978-3-031-26604-1_1.
  4. Телегина Е.А., Халова Г.О. Энергетический переход и перспективы развития мировых нефтегазовых рынков // Мировая экономика и международные отношения. 2022. Т. 66. №9. С. 5-14.
  5. Cutler R.M. Cooperative Energy Security in the Caspian Region: A New Paradigm for Sustainable Development? // Global Governance. 1999. Vol. 5. №2. P. 251-271.
  6. United Nations General Assembly. Reliable and Stable Transit of Energy and Its Role in Ensuring Sustainable Development and International Cooperation: Resolution A/RES/63/220. New York: United Nations, 2008.
  7. United Nations General Assembly. Reliable and Stable Transit of Energy and Its Role in Ensuring Sustainable Development and International Cooperation: Resolution A/RES/67/263. New York: United Nations, 2013.
  8. Meredov R. Energy Policy of Turkmenistan and the UN Resolution on Reliable Transit of Energy // News Central Asia. 23 May 2013.
  9. Permanent Mission of Turkmenistan to the United Nations. National Programs and International Initiatives of Turkmenistan to Meet Sustainable Development Goals. New York: United Nations Partnerships for SDGs Platform, 2012.
  10. United Nations Development Programme (UNDP). Support in Implementation of National SDG Strategy (Azerbaijan). Project Document. New York: UNDP, 2016.
  11. United Nations Department of Economic and Social Affairs (UN DESA). National Contributions to SDG 7 and Sustainable Energy for All: Input to EXPO-2017. New York: United Nations, 2017.
  12. UN Supports Creation of Green Technology Center within EXPO-2017 // Kazinform International News Agency. 2017.
  13. United Nations Environment Programme (UNEP). Environmental Cooperation for the Caspian Sea. Project Brief. Nairobi: UNEP, 2024.
  14. Andersen I. Working Together for the Resilience of the Caspian Sea: Opening Remarks at the Event «Caspian Sea Water Decline in Light of Climate Change». Baku: UNEP, 18 November 2024.
  15. Framework Convention for the Protection of the Marine Environment of the Caspian Sea (Tehran Convention). Tehran, 4 November 2003.
  16. EU4Climate Programme. Azerbaijan: Country Fiche. Brussels: European Commission, 2023.
  17. United Nations Economic Commission for Europe (UNECE). Renewable Energy Uptake and Energy Efficiency Policies: Azerbaijan Country Review. Geneva: UNECE, 2022.
  18. Cretti G. The Caspian Sea Region: A Renewable Hub for European Energy Security? // Clingendael Alert. The Hague: Clingendael Institute, 2025.
  19. UN Regional SDG Center in Almaty Aims to Strengthen Regional Resilience and Cooperation // The Astana Times. 4 August 2025.
  20. Mearns E., Sornette D. The Energy Transition and the Future of Fossil Fuel Exporting Economies // Energy Policy. 2023. Vol. 176. Art. 113507.