Трансформации системы международных политических и экономических отношений в том виде, как мы это наблюдаем сейчас, представляют собой комплексный феномен. Помимо геополитических и геоэкономических процессов, разрушения традиционной для последних 80 лет институциональной структуры мира, мы видим формирование качественно новой среды развития, в которой становится невозможно разделить экономику, политику и социокультурную составляющую. Все больше говорят о «ценностном факторе» как основе дальнейшей консолидации и структурирования будущего мира.

Настроения отражают разочарование в глобальной геоэкономической взаимозависимости в рамках американоцентричной (долларовой в своей основе) экономики в качестве основы синергичного развития. Едва ли возможен выход на какую-то относительно устойчивую архитектуру международных политических и тем более экономических отношений на базе «отката» к неким предыдущим образцам, моделям.

Любопытное мнение высказал британский исследователь Р.Робертсон, отметив, что в фокусе анализа проблем на первый план выходят культура и идеология, которые были на втором относительно экономического развития. Но главная его мысль сводилась к противопоставлению глобализации и глокализации: на нынешнем этапе устойчивость системы международных политических и экономических отношений обеспечивается глокализацией, определяющей основные, условно «конструктивные» процессы. А глобализация превратилась в своего рода саморазрушающийся процесс1.

Процесс разрушения сформированных в рамках глобальной экономической взаимозависимости технологических, логистических и торговых связей становится объективной реальностью. Он переходит сейчас с глобального и трансрегионального уровней не только на уровень конкретных регионов, но и на уровень «больших систем», то есть отдельных государств, крупных корпораций и т. п. Тенденцией поздней глобализации было очевидное усиление влияния корпоративных и социально-детерминированных идентичностей. Несмотря на принципиальное изменение ситуации, полностью это наследие не преодолено. Более того, они усиливают мозаизацию геополитического и геоэкономического пространства.

Одним из наиболее очевидных процессов саморазрушения, происходящих в пространстве того, что ранее было «миром американоцентричной глобализации», является разрушение долларовой системы. Этот процесс, который вялотекущим образом шел с начала 2010-х годов, в последнее время приобрел существенно большую динамику. Но здесь возникает вопрос: насколько дедолларизация в том виде, как мы ее видим сейчас, представляет собой продукт внешних импульсов, самым сильным из которых является деятельность BRICS, а также насколько разрушительный импульс исходит изнутри данной системы и может быть результатом действий «метрополии» долларовой экономики - США? Особенно саморазрушительным выглядит процесс экономического «раскассирования», осуществляемый администрацией Президента США Д.Трампа в отношении ЕС, долгие годы выполнявшего важную геоэкономическую функцию в рамках общего цивилизационного объединения «Евроатлантика».

Наиболее ярко эти тенденции проявляются в наблюдаемом сейчас распаде еще недавно общего цивилизационного «поля» Евроатлантики, представлявшей собой не просто единый геополитический и геоэкономический комплекс, но и обладавшей, казалось бы, единой системой ценностей, страховавших от кризисов в случае возникновения социально-экономических противоречий. Напомним, что от момента, когда планировалось «пересобрать» «Западный мир» через создание Коалиции демократий на базе евроатлантических ценностей, до момента, когда Евроатлантика превратилась в систему «США и их европейские геоэкономические сателлиты», прошло всего три года. И едва ли можно говорить о том, что единственной причиной таких трансформаций является политика Д.Трампа.

Конечно, в переломные эпохи роль личности всегда бывает высока. Но, заметим, распад Евроатлантики начался именно с вопросов расхождения ценностей, что было прямо заявлено вице-президентом США Дж. Ди Вэнсом на Мюнхенской конференции 2025 года. И в центре этого раскола мира - вопрос о ценностях, выводящий нас на тему кризиса традиционных идентичностей, что было характерно для периода глобализации.

Таким образом, вполне допустимо предположить, что еще до прихода к власти Д.Трампа внутри даже такой глубоко институционализированной конструкции, как Евроатлантика, шло глубинное ценностное размежевание, в перспективе способное вылиться в формирование различных идентичностей, которые в силу исторических причин, общности территории и т. д. станут конкурирующими.

Но насколько употребляемая терминология («ценности», «идентичности» и т. п.), во многом заимствованная из предшествующих эпох геополитического и геоэкономического противоборства, причем не всегда периода холодной войны, а также индустриального и постиндустриального периода развития государств, релевантна в настоящий момент. Вопрос об идентичностях в современном мире становится одним из ключевых, требующих серьезного академического осмысления. Но на тот период процессы формирования новых пространственно-локализованных идентичностей находились в самом начале, фактически на стадии разрушения прежней системы социокультурных идентификаторов.

Уже сейчас можно говорить о первых контурах оформления неоидентичностей, обладающих потенциалом реализации в качестве геополитически значимых аспектов.

Как представляется, в ряде случаев на уровне среднесрочного целеполагания утрачивается первичность социально-экономического структурирования общества, характерная для периода поздней глобализации.

Фактор социально-экономического целеполагания и поведения, безусловно, присутствует в процессе трансформаций идентичностей.

Неверно говорить, что эпоха глобализации предполагала «стирание» идентичностей, «выравнивание» мира с этой точки зрения. Едва ли в принципе правомерен миф о глобализации как универсальном явлении. В.Феллер на рубеже веков (2000 г.) называл глобализацию привлекательной упаковкой американской гегемонии, которая опасна для самих американцев, и предположил, что выходить из кризиса Европа и США будут поодиночке, внедряя собственные экономические рецепты: «Европа - корпоративного капитализма, США - частично усовершенствованные, а также упрощенные и ужесточенные институты и процедуры государственного контроля и регулирования либеральной экономики»2.

Глобализация предполагала замену традиционного восприятия идентичности как совокупности «традиции» в широком понимании этого термина, географии и истории, социально обусловленными надпространственными, надстрановыми идентификаторами. Основанными на принадлежности к тем или иным стратам, различающимся по глубине и механизмам вовлечения в глобальную экономику. «Яппи», «цифровики», «миллениалы» (продвигавшиеся исключительно в интересах социального маркетинга в рамках модели «потребления ощущений»), даже пресловутый «прекариат» и т. п. - это в действительности социально обусловленные и во многом искусственно сконструированные в период поздней глобализации идентичности. Но проблема социально обусловленных идентичностей была в том, что почти все они оказались относительно короткоживущими, растворившись в социально мозаичной картине мегаполисов и не создав устойчивых общественных страт. Тем более страт, являющихся носителями неких «ценностей» и «смыслов».

Социально обусловленные идентичности также необходимо рассматривать как инструмент именно глобального социального управления. Идентичности в целом воспринимались как фактор, противоречащий целям глобализации, во многом враждебный им3. Хотя удовлетворительных методов преодоления этого фактора за пределами политического давления предложено не было. Вообще, в том виде, в котором глобализация подошла к рубежу 2020-х годов, это была система прежде всего жесткого фреймирования, причем по социальному признаку, о чем широко писали российские и зарубежные специалисты. В частности, обращая внимание на появление еще на этапе поздней глобализации идеологического аспекта как элемента фреймирования4. Было бы ошибочно утверждать, о внедрении «идеологического» элемента в практики социального управления.

Сужение пространства демократических свобод для целого ряда стран современного Запада, наблюдаемое сейчас, не связано только с противостоянием России. Оно было заложено самой логикой развития социального управления. Постглобализация - это историческая эпоха, вероятно основанная на сочетании существенного роста пространственности как системообразующего фактора, что подразумевает некую локализацию идентичностей, их мозаизацию. Это делает невозможным ни сохранение «социальной» модели формирования идентичностей, ни возврат к классическим идентичностям эпохи модерна и раннего постмодерна.

Любое социокультурное пространство диалектично. Оно развивается с учетом двух противоположных тенденций: с одной стороны - избегание изоляции, стремление к межкультурному, международному взаимодействию и желание быть вписанным в мировой контекст хотя бы с целью повышения собственной конкурентоспособности. С другой - сохранение культурной самобытности, в том числе и в моделях социального и социально-экономического поведения. Именно сохранение самобытных культурных черт и способствует усилению глокальных и локальных тенденций, усилению идентификации и актуализации идентичностей.

Выдвигаемая гипотеза сводится к следующему: ключевым фактором для формирования актуальных, то есть активно влияющих на реальные геополитические и геоэкономические процессы, идентичностей является социально-экономическая среда в конкретных регионах и геоэкономических пространствах. Сказанное не означает, что неоидентичности формируются полностью стихийно. Но в отличие от сконструированных псевдо-социальных идентичностей времен поздней глобализации элемент естественности в них намного выше. Это обуславливается их принципиальной связью с конкретными пространствами.

Современная историческая эпоха во многом ломает традиционную систему социокультурных и социоидеологических идентификаторов, формируя пространством разрыва связности с предыдущими историческими эпохами. Это не является чем-то уникальным, более того, подобные феномены «надлома» и разрыва связности социокультурных процессов описывались в социальной философии5. При описании жизненного цикла цивилизации А.Тойнби говорил о рождении, генезисе, росте, прорыве и времени волнения и надломов (breakdown), когда «вера в судьбу» очень важна, - тоже около тысячи лет; это внутренний кризис цивилизации, а варварские вторжения являются лишь дополнительной силой, чтобы полностью разрушить падающего гиганта6, «во времена бедствий маска цивилизации срывается с примитивной физиономии человеческого большинства, тем не менее моральная ответственность за надломы цивилизаций лежит на совести их лидеров»7.

Но для подобных исторических эпох характерно формирование неоидентичностей на основе сочетания «исторических» и ситуативных факторов. Это создает любопытный феномен, когда по форме идентичность отсылает нас к истории, традиции, но по своей сути мы сталкиваемся с принципиально новым явлением, развитие которого невозможно предсказать на основе традиционных моделей. И этой новой сущности свойственны новые форматы геополитического (и геоэкономического) поведения.

Одним из таких случаев - воспроизводства формы при принципиально измененном содержании - является российское общество, формирующееся на основе русской традиции, но содержащее в себе принципиально новые элементы. Это и создает интересную диалектику: форма «русскости» работает для разделения по принципу «свой-чужой», что прекрасно проявилось в том числе и в годы СВО. Но с точки зрения внутреннего содержания «новая русскость» не вписывается ни в условно «имперскую», ни в «советскую» традиции. Но это отдельный большой вопрос, требующий тщательной оценки как с точки зрения моделей социально-экономического поведения, так и в плане социокультурных проявлений.

Выделим ключевые факторы, формирующие то, что условно можно назвать «неоидентичности»:

- Первичность социальной среды как источника неоидентичностей или идентичностей 3.0 (если рассматривать последовательно: исторические идентичности предглобализационных эпох, постидентичности «зрелой» глобализации и современный этап)8 определяется прежде всего формированием устойчивых и экономических эффективных моделей социального поведения. Доминирование «малой», групповой социальности.

- Пространственность современного мира и противоречивые, но все же продолжающиеся тенденции регионализации еще больше укрепляют значение локализованной социальности, основывающейся на особенностях социально-экономической среды жизнедеятельности доминирующей части населения, традиционных для конкретного пространства.

- «Традиция» как воплощение опыта прошлого, включая и религиозный, вероятно, сохранится как некий символический фактор, но перестанет быть решающим. Возникнут асимметрии в религиозном влиянии на формирование идентичностей. Этому способствует формирование в большинстве стран индустриального модерна и постмодерна постсекулярного общества.

Здесь сделаем важное замечание: в случае возникновения неких новых идентичностей, основанных на вновь возникших религиозно-идеологических конструктах, они могут относительно быстро начать доминировать над постсекулярными идентичностями. С точки зрения идентичностей условная «архаика» может оказаться в более выигрышном положении, нежели модернистские модели. Но эта «архаика» использует для достижения своих политических и геополитических целей весь спектр современных инструментов экономической деятельности и коммуникации. В перспективе именно на базе подобного синтеза может возникнуть новая волна «политического ислама», замещающая, очевидно, выгоревший импульс 1990-х годов. Идентичности, сформированные на основе «технократической цифровой архаики», могут стать одним из наиболее значимых феноменов неоглобального мира, хотя бы потому что по природе своей они - надпространственные. И нацелены на заполнение возникающего в результате социальной атомизации в обществах ключевых стран Запада социально-идеологического «вакуума».

- Среднесрочное целеполагание в развитии системы, прежде всего государства. Данный фактор, как представляется, недооценивается. Хотя именно он является ключевым для формирования системы политического поведения стран и их коалиций. Но одновременно этот фактор создает противоречие, в ряде случаев антагонистическое, между исторически обусловленными моделями развития и социального поведения (социально-экономическими аспектами идентичностей) и краткосрочными флуктуациями в экономике и политике ключевых государств. Вероятно, значение данного фактора в формировании неоидентичностей будет только расти.

Наличие нарастающих расхождений внутри ранее относительно единых, условно «цивилизационных пространств» обуславливает неизбежность формирования и проявления в практической политике и политико-экономической деятельности принципиально новых идентичностей, которые не будут действовать в рамках прежних парадигм развития, приписываемых им.

В определенном смысле можно говорить о конфликте между различными форматами социогрупповой коммуникации как движущем факторе формирования мира новых, вернее, видоизмененных коммуникаций. По сути, это конфликт между социальной средой «мира власти коммуникаций»9 М.Кастельса, в которой главным фактором формирования единой глобальной идентичности является нахождение внутри определенной (глобальной) системы коммуникаций, и социоидеологической средой, формируемой на основе осознания, в том числе и через коммуникацию, общности10. 

Но если не зацикливаться на формально декларируемых аспектах культурно-идеологической общности, то в основе процессов нахождения общности мы видим социально-экономические факторы, прежде всего целеполагание. В частности, во многом на этом построена система Мирового большинства, которая является примером «сообщества» идентичностей. В этом смысле надо признать, что формирование неоидентичностей вполне может развиваться по классической марксистской модели «от базиса - к надстройке» с естественными коррекциями в связи с принципиальной эволюцией социальной среды11. Но в любом случае наблюдаемые нами социально-экономические процессы демонстрируют принципиальное расхождение новой модели социально-экономического и социокультурного развития с тем, что многократно описывалось под «зонтичным» термином «мир власти коммуникаций».

Проблематика социально-экономической базы для идентичностей является особой темой, требующей отдельного рассмотрения. Особенности модели «социально-экономической» успешности, то есть доминирующих источников извлечения реинвестируемой прибыли, формирует феномен доминирования в социальной среде определенных социально-экономических групп (консорций), внутри которых формируются микроидентичности, обладающие на старте формирования новой социально-экономической среды неким условно «идеологическим» преимуществом. Оно в условиях институциональной деструкции в системе международных отношений может стать геополитически значимым фактором, в том числе провоцируя возникновение межгосударственных альянсов нового типа, как, например, обсуждаемый вариант геополитической коалиции Сербии, Венгрии и Австрии. На основе этого симбиоза - наличия сверхприбыли и ощущения лидерства и отличности от окружающей социальной действительности - может при некоторых прочих условиях, в частности присутствии социально-идеологического вакуума во «вмещающем» социальном ландшафте, родиться некая новая протоидеология.

Вместо заключения

Подводя итог этому первому «подходу» к теме, констатируем: вопрос о формировании неоидентичностей несет на себе отпечаток того, что современный мир - это мир переходного периода. В формировании неоидентичностей заметен элемент, если не стихийности, то хаотичности. С учетом значимости ценностного фактора как основы конкурентоспособности государств в мире, во всяком случае на данном этапе, это создает определенные риски, причем не только социально- и социокультурного, но и социально-политического характера, связанные с возможным заполнением социального пространства фейковыми идентичностями и искусственным конструированием конфликтов между ними.

К таким, увы, можно отнести периодически возникающий конфликт между «красными» и «белыми», для которого нет реальной социально-экономической базы. Но периодическая актуализация данного конфликта говорит о наличии вакуума идентичностей, где присутствуют только фантомы ушедших исторических эпох. Такая ситуация является своего рода «приглашением» для «анклавных» идентичностей, зачастую связанных с территорией проживания только ситуативно, по факту проживания12, для расширения своего жизненного пространства, что, в свою очередь, может способствовать разрыву целостности с трудом формируемой новой российской идентичности. 

Формирование неоидентичностей, которые в условиях конкуренции ценностей должны стать синергичными, всегда является балансом между естественностью и социальным, а в действительности - социально-экономическим конструированием13. Но это означает прежде всего работу на уровне ценностного наполнения социально-экономической среды, в которой формируются неоидентичности, а не только попытки информационно-политического управления уже сложившимися сущностями, не отражающими полноту современных социально-экономических и социально-политических процессов.

 

 

1Robertson R. The Glocal Turn // Challenges of Globalization and Prospects for an Intercivilizational World Order. New York: Springer, 2020. Р. 25-39.

2Феллер В.В. Миф о глобализации // Топос // https://www.topos.ru/veer/25/25-feller.html (дата обращения: 05.09.2025).

3Фукуяма Ф. Идентичность: стремление к признанию и политика неприятия / пер. с англ. М.: Альпина Паблишер, 2019. 256 с.; Controversies in globalization: Contending approaches to international relations / P.M.Haas, J.A.Hird (eds.). SAGE Publications, 2013 // https://archive.org/details/controversiesing0000unse/page/n4/mode/1up (дата обращения: 10.09.2025). В действительности это вполне взаимодополняющие друг друга концепции.

4Steger М.B. Globalization in the 21st Century. Rowman & Littlefield Publishers, 2024. 230 p.

5Ассман А. Распалась связь времен? Взлет и падение темпорального режима Модерна / пер. с немецкого. М.: Новое литературное обозрение, 2017. 272 с.

6Клейн Л.С. Концепция замкнутых культур и циклизм // Развитие личности. 2009. №3. С. 48-86.

7Тойнби А. Дж. Постижение истории (сборник). М.: Прогресс, 1991. С. 304.

8Евстафьев Д.Г., Цыганова Л.А. Постглобальная модель социального развития: диалектика преемственности и отрицания // Век глобализации. 2022. №1 (41). С. 42-54.

9Кастельс М. Власть коммуникации / пер. с англ. под научной редакцией А.И.Черных. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2016. 564 [4] с.

10Ван Дейк Т.А. Дискурс и власть: Репрезентация доминирования в языке и коммуникации / пер. с англ. Изд 2-е. М.: УРСС: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2015. 352 с.

11Терборн Й. От марксизма к постмарксизму? / пер. с англ. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2021. 256 с.; Давыдов Д. Посткапитализм и рождение персоналиата. М.: РИПОЛ классик, 2021. 336 с.

12«Жить в двух мирах»: переосмысляя транснационализм и транслокальность / О.Бредникова и С.Абашина. М.: Новое литературное обозрение, 2021. 520 с.

13Делягин М.Г. Семь законов общественных трансформаций и главная задача социальной инженерии // Свободная мысль. 2022. №3 (1693). С. 5-18.