Архив 3 номера 2026 года Неизвестные страницы визита К.Аденауэра в Москву

13 сентября 1955 года в ходе исторического визита первой послевоенной западногерманской делегации под руководством К.Аденауэра в Москву состоялся обмен письмами об установлении дипломатических отношений между СССР и ФРГ на уровне чрезвычайных и полномочных послов.

Этому предшествовала напряженная и острая дискуссия. Стороны придерживались заметно отличающихся подходов к тому, что должно было составлять предмет переговоров и как их следовало вести. В Кремле установление дипломатических отношений рассматривалось скорее как пролог к обсуждению экономических и культурных вопросов. Особый интерес для Советского Союза представляло налаживание торговых связей, способных дать ощутимый толчок внутреннему развитию страны.

К.Аденауэр, напротив, не только обходил стороной экономическую тематику, оправдывая это слабой осведомленностью о текущем состоянии советского народного хозяйства, но и делал упор на том, что вместо механического обмена посольствами он нацелен на «подлинную нормализацию отношений», что, по словам канцлера, подразумевало скорейшее возвращение на родину его соотечественников.

Такая постановка вопроса вызвала особо острые споры. Советское руководство признавало, что на его территории до сих пор оставалось порядка 9 тыс. бывших военнопленных, осужденных за совершенные военные преступления, но не считало, что обсуждение их судьбы уместно увязывать с обменом посольствами. Германская делегация, полагавшая, что число находившихся в СССР немцев было значительно выше, настаивала, что их возвращение должно предшествовать дальнейшей дискуссии о нормализации отношений.

В конечном итоге был найден компромисс, при котором формально обмен посольствами производился без предварительных условий, но под устное обещание советской стороны вернуть остававшихся в СССР немцев.

Несмотря на это, дальнейшее движение к построению конструктивных отношений столкнулось с многочисленными преградами. Некоторые из них стали прямым следствием трудных московских переговоров. В частности, канцлер ФРГ в последующем старательно избегал контактов с Н.С.Хрущевым, о котором, по мнению некоторых исследователей, у лидера ХДС сложилось прескверное впечатление¹. Тяжело продвигалось и заключение торгового соглашения, в котором был заинтересован Советский Союз. Определенные договоренности были достигнуты только три года спустя и оказались недолговечными.

Таким образом, московские переговоры способствовали лишь частичной нормализации, не приведя к сближению позиций сторон. Тем актуальнее становится вопрос: по какой причине дискуссия протекала в столь неприятном для ее участников русле и были ли другие варианты ее развития?

Как уже упоминалось, камнем преткновения на переговорах стал вопрос о немецких военнопленных. К.Аденауэр был настроен решительно бороться за их судьбу, но вряд ли осознавал, что «стучится в открытую дверь». Еще 14 марта 1955 года решением ЦК КПСС² в Москве и на местах была создана правительственная комиссия, состоявшая из представителей органов госбезопасности, юстиции и внутренних дел во главе с военными прокурорами. 31 марта она приступила к работе. Были рассмотрены дела военных преступников из 28 государств и на основе сделанных заключений к июлю того же года было издано 37 указов Президиума Верховного Совета СССР об освобождении иностранных военнопленных от наказания и возвращении их на родину. Амнистии, к тому же, подлежало 5614 немецких граждан³.

Более того, в Кремле не собирались избегать диалога с правительством Аденауэра по данной проблематике. При этом четко придерживались последовательности: сначала решение об установлении дипотношений, а затем все остальное. В первоначальной ноте от 7 июня советское правительство исходило из того, что «установление и развитие нормальных отношений между Советским Союзом и Германской Федеральной Республикой будет содействовать решению самых неурегулированных вопросов, касающихся всей Германии»⁴.

Безусловно, данная формулировка могла показаться западногерманскому руководству слишком размытой и требовавшей уточнения. В дипломатической практике в подобных случаях принято зондировать позицию противника при помощи предварительной конфиденциальной беседы доверенных представителей. Интересно, что такое предложение с немецкой стороны действительно поступило.

В ответе на советскую ноту от 7 июня 1955 года, в которой делалось предложение об установлении дипломатических, торговых и культурных отношений, германской стороной 30 июня 1955 года сообщалось: «При существующих обстоятельствах Правительству Федеральной Республики представляется целесообразным уточнить прежде всего вопросы, которые должны явиться предметом такого обсуждения и рассмотрения, и выяснить очередность их рассмотрения. Оно предлагает поэтому, чтобы между Посольствами Федеральной Республики и Союза Советских Социалистических Республик в Париже состоялись неофициальные переговоры, которые должны служить выяснению этих вопросов»⁵.

Москва дала свое согласие на такое предварительное обсуждение в ноте от 3 августа того же года: «Что касается пожелания правительства ГФР⁶ провести предварительные неофициальные переговоры между Посольствами СССР и ГФР в Париже с целью уточнения вопросов, которые должны будут явиться предметом обсуждения и изучения во время переговоров в Москве, то Советское правительство не имеет возражений против такого предварительного обмена мнениями»⁷.

К.Аденауэр, обосновывая германское предложение, в своих мемуарах писал: «Прежде всего я имел в виду переговоры об освобождении военнопленных и перемещенных лиц, число которых составляло более ста тысяч человек. Кроме того, в ходе таких переговоров целесообразно было также выяснить, какого рода экономические связи имел в виду установить с нами Советский Союз»⁸. Однако ничего о последовавшем между послами обмене мнениями им не сообщается. Упоминания о том, состоялся ли он и какие принес результаты, отсутствуют и в научной литературе.

Пролить свет на данный сюжет позволяют находящиеся на хранении в Архиве внешней политики Российской Федерации обстоятельные записи бесед советского посла во Франции, в которых, в том числе, описываются встречи с германским представителем во Франции Фольратом фон Мальтцаном.

Следует подчеркнуть, что вместе с текстом вышеупомянутой ноты (от 3 августа) послу С.А.Виноградову было дано указание: «При встрече выслушайте пожелания немецких представителей. Если представителями ГФР будет затронут вопрос о немецких военнопленных в СССР, то скажите, что советское правительство готово обсудить этот вопрос во время официальных переговоров в Москве и рассчитывает на то, что по этому поводу удастся достигнуть необходимой договоренности»⁹.

В аналогичном ключе вопрос прорабатывался на уровне руководства МИД СССР. Третьим европейским отделом министерства, в компетенцию которого входили страны Центральной и Восточной Европы, включая Германию, к 12 августа 1955 года был составлен проект указаний к предстоящим переговорам, в котором предлагалось: «Если во время переговоров делегация ГФР поднимет вопрос о немецких военнопленных, то, сославшись на состоявшийся обмен мнениями между ГДР и СССР, сказать, что вопрос бывших немецких военнопленных, отбывающих наказание за совершенные ими преступления против советского народа, благожелательно рассматривается соответствующими советскими инстанциями и что просьба правительства ГФР будет принята во внимание. Указать, что предполагается репатриировать лиц, которые имеют местожительство в Западной Германии, непосредственно в ГФР»¹⁰.

Таким образом, отечественная дипломатия за месяц до визита исходила из того, что данный вопрос будет поднят и решен положительно. Следовательно, опасения канцлера ФРГ, что потенциальные шаги навстречу Москве не облегчат судьбу его соотечественников, следует признать беспочвенными.

Однако последний об этом так и не узнал, поскольку данный вопрос не был поднят в ходе предварительного обсуждения на уровне послов. Из отчета С.А.Виноградова, которому было предписано занять выжидательную позицию, позволяя собеседнику развить инициативу своего правительства, следует, что посол ФРГ не воспользовался представившейся возможностью: «Приняв ноту и ознакомившись с ее содержанием, Мальтцан сказал, что… в предыдущей ноте правительства СССР правительству ГФР от 7 июня предлагается обсудить вопрос об установлении дипломатических и экономических отношений между обеими странами и рассмотреть «связанные с этим вопросы»… Он, Мальтцан, желал бы знать, чтó следует иметь в виду под «связанными с этим вопросами».

Советский дипломат ответил, «что в нашей ноте от 3 августа конкретно указан круг вопросов, по которым советская сторона предлагает правительству ГФР провести переговоры, и перечислил эти вопросы»¹¹.

Налицо наглядная разница между широким кругом тем, которые Аденауэр называл заслуживающими предварительного обсуждения в своих мемуарах, и фактической неготовностью германского представителя к их предметному обсуждению. Выяснить, были ли нечетко сформулированы инструкции западногерманского правительства или в действительности оно не имело таких намерений, надлежит германским историкам. Однако можно уверенно утверждать, что благоприятная возможность прояснить советскую позицию по столь животрепещущему для ФРГ вопросу была упущена по ее собственной вине.

Следует добавить, что если бы в Бонне были расположены к обсуждению экономических перспектив, то лучшей кандидатуры, чем Ф.Мальтцан, - не найти. До 1953 года он возглавлял Департамент внешних связей в Министерстве экономики, до 1955 года был главой Департамента торговой политики в МИД ФРГ, имея репутацию одного из ближайших соратников министра экономики Л.Эрхарда по внешнеэкономическим связям.

Вышесказанное наводит на мысль, что Аденауэр не стремился наладить продуктивное сотрудничество с СССР и не слишком переживал по поводу возможных шероховатостей в предстоящих переговорах. Более того, некоторые его действия, вероятно, послужили прямой причиной тому, что в ходе самих переговоров советская делегация заняла по вопросу бывших военнопленных жесткую позицию, настаивая на установлении дипломатических отношений без предварительных условий. Как представляется, к этому привела неудачно выбранная К.Аденауэром тактика публичного давления на кремлевское руководство.

Учитывая обтекаемый характер первой западногерманской ответной ноты от 30 июня, в советском послании от 3 августа четко обозначались не только предполагаемый предмет обсуждения, но и границы допустимого переговорного коридора: «Советское правительство исходит из того, что установление дипломатических, торговых и культурных отношений между обеими странами не будет, разумеется, связываться ни той ни другой стороной какими-либо предварительными условиями»¹².

Этот пункт ноты подробнее раскрывался в указаниях С.А.Виноградову к предварительной беседе в Париже: «Вам следует иметь в виду, что Аденауэр и его правительство могут попытаться затянуть переговоры в Париже путем выдвижения некоторых предварительных условий, например, освобождения немецких военнопленных до поездки Аденауэра в Москву. Для нас это является неприемлемым, и мы должны добиваться того, чтобы поездка Аденауэра в Москву не связывалась с какими-либо предварительными условиями. Именно эту цель и преследует наша нота»¹³.

Данный посыл, по всей видимости, был превратно истолкован в Бонне как попытка избежать встречных шагов по направлению к ФРГ. Свою реакцию на вышеприведенное положение советской ноты германский канцлер описывал так: «С этим федеральное правительство согласиться, конечно, не могло. В ответной ноте от 12 августа 1955 года оно сообщило, что необходимо рассмотрение и других проблем»¹⁴. В ней боннское правительство публично поставило вопрос о возвращении «задерживаемых на территории или в сфере влияния СССР немцев» в качестве предварительного условия: «Весь немецкий народ горячо желает скорейшего урегулирования этого вопроса, который он рассматривает как [необходимый элемент нормализации] своих отношений с Советским Союзом»¹⁵.

При вручении советскому послу во Франции указанной ноты было объявлено о планах опубликовать ее текст 15 августа. На встречный вопрос С.А.Виноградова: «Как следует понимать содержащееся в ней заявление, что обсуждение вопроса об установлении дипломатических, торговых и культурных отношений между СССР и ГФР не может быть отделено от вопроса о национальном единстве Германии и немецких военнопленных, «задерживаемых на территории или в сфере влияния СССР?» Мальтцан уклонился от ответа, «сославшись на то, что в ноте «все сказано», и сказал, что не уполномочен комментировать ноту своего правительства»¹⁶.

Дальнейшее общение двух послов было посвящено согласованию многочисленных протокольных и организационных моментов. Политические темы в нем более не затрагивались. Таким образом, шанс использовать парижский канал для взаимного зондирования позиций был упущен и вину за это следует возложить на немецкую сторону, выступившую инициатором такого обсуждения, но по факту дважды воздержавшуюся от реализации своего же предложения, сначала не решившись поднять столь важную для себя тему, а затем избежав ответа на прямой вопрос советского дипломата.

Даже после того, как публичный обмен нотами принял столь нежелательный для Москвы оборот, советское руководство постаралось выправить ситуацию, тактично обойдя тему бывших военнопленных в своей ответной ноте от 19 августа. С учетом вышеописанных обстоятельств очевидно, что этим делался намек на нежелательность постановки данного вопроса в качестве условия. Однако в Бонне он также был понят по-своему.

Как писал К.Аденауэр: «Мы истолковали эту формулировку в том смысле, что при известных обстоятельствах все-таки возможны уступки со стороны Советского Союза. Возможно, уклонение от данного вопроса объяснялось тем, что Булганин заявил и Эйзенхауэру, и Идену, которые настоятельно просили его об этом, что в Советском Союзе не осталось ни одного военнопленного»¹⁷.

Можно было бы упрекнуть Кремль в излишней закрытости, ведь сигнализировать Бонну о своих намерениях можно было не только путем намеков, но и прямо изложив свое видение. Препятствовало этому то же обстоятельство, что не позволяло в течение длительного времени прийти к компромиссной формуле в ходе самих переговоров: это выглядело бы как покупка признания со стороны немцев, что было недопустимо с точки зрения сохранения советского престижа.

Впрочем, в Москве уже не рассчитывали на то, что переговоры пройдут гладко, что следует из корректировки советской переговорной позиции. В проекте указаний к переговорам от 1 сентября 1955 года, составленного с учетом мнения ЦК, значилось: «Относительно бывших немецких военнопленных заявить, что, поскольку этот вопрос в равной степени касается как ГФР, так и ГДР, Советское правительство считает целесообразным обсудить этот вопрос совместно с представителями ГДР и ГФР и предлагает пригласить для совместного решения этого вопроса представителей ГДР.

Если это предложение встретит возражение со стороны делегации ГФР, сказать, что, учитывая просьбу Правительства ГФР относительно репатриации бывших немецких военнопленных и принимая во внимание переговоры по этому вопросу между правительством ГДР и правительственной делегацией СССР в Берлине 24-27 июля с. г., а также ходатайство президента ГДР Вильгельма Пика, Советское правительство рассмотрит вопрос о репатриации немецких военнопленных и внесет свои предложения в Президиум Верховного Совета СССР»¹⁸.

Кроме того, что в данном проекте появляется идея использовать весьма щепетильный для Бонна вопрос по запуску внутригерманского диалога, нельзя не отметить резкое ужесточение советской позиции по сравнению с первоначальным вариантом. Там, где ранее предлагалось проинформировать немецкую делегацию о том, что рассмотрение уже идет и ведется благожелательно, предполагается лишь заявить, что рассмотрение будет начато.

В итоговом документе от 7 сентября этот пункт был уточнен следующей фразой: «В случае если будет достигнута договоренность об установлении дипломатических отношений между ГФР и СССР, можно более определенно дать понять делегации ГФР, что вопрос о бывших военнопленных будет рассмотрен благожелательно»¹⁹.

Данная формулировка со всей определенностью указывает, что СССР был готов к амнистии и репатриации бывших немецких военнопленных, даже несмотря на то, что Аденауэр выдвинул данное требование публично. Более того, видна четкая увязка с установлением дипломатических отношений. Однако сделать это предполагалось после переговоров, чтобы политически отделить одно от другого.

При этом обе стороны избегали увязывать решение этих вопросов между собой. Но в конечном итоге именно Булганин предложил возможную развязку с неформальным обещанием. Аденауэр избегал внесения такого предложения, хотя, как стало известно позднее, сам после первого переговорного дня объявил своей делегации, что пойдет на обмен послами, если Советский Союз вернет удерживаемых немцев²⁰.

Многоопытный политик, которым бесспорно являлся К.Аденауэр, не мог не осознавать конфликтный потенциал выбранной переговорной стратегии. Другое дело, что он находился в непростых условиях, будучи зажат между настороженным отношением своих союзников по НАТО, а также преобладавшими в его собственной партии ястребиными взглядами, с одной стороны, и сторонниками развития отношений с Востоком, которых было немало среди западногерманских финансистов и промышленников, - с другой.

Канцлер вынужден был лавировать и вести переговоры таким образом, чтобы представить их как победу для каждой из сторон. Дав согласие на обмен посольствами, несмотря на очень напряженную дискуссию, он продемонстрировал готовность к компромиссу. Публичное обещание советского руководства о возврате немцев на родину укрепило популярность Аденауэра в народе и стало частью его политического наследия.

Подводя итог, можно заключить, что московский визит К.Аденауэра не позволил раскрыть весь взаимовыгодный потенциал советского предложения от 7 июня 1955 года. Советский Союз предлагал сфокусировать внимание на комплексном многоаспектном сотрудничестве, что положительно сказалось бы на общем положении в Европе и, возможно, позволило бы смягчить противоречия между западным и восточным блоками, в центре которых длительное время оставался германский вопрос.

Неизвестно, изменил бы К.Аденауэр свою тактику, если бы до начала переговоров был осведомлен, что Москва готова удовлетворить его главное требование. Однако, как удалось установить, вина за упущенный шанс прозондировать советскую позицию по данному вопросу лежит на германской стороне.

¹Ежов В.Д. Из жизни молодого дипломата. М., 2011. С. 211.

²АВП РФ. Ф. 06. Оп. 14. П. 13. Д. 184.

³Асташкин Д., Епифанов А. Холодная осень пятьдесят пятого // Историк. Сентябрь 2020. №69. С. 64-65.

⁴Визит канцлера Аденауэра в Москву 8-14 сентября 1955 г. Документы и материалы. М., 2005. С. 29.

⁵Там же. С. 35.

⁶С 1949 по 1956 г. в официальных советских документах Западная Германия обозначалась сокращением ГФР (Германская Федеральная Республика).

⁷Визит канцлера Аденауэра... С. 37.

⁸Аденауэр К. Воспоминания (1953-1955). Выпуск второй. М., 1968. С. 184.

⁹АВП РФ. Ф. 06. Оп. 14. П. 13. Д. 184. Л. 54.

¹⁰Там же. П. 14. Д. 203. Л. 1-5.

¹¹Там же. Ф. 0136, Оп. 45. П. 265. Д. 35. Л. 189-190.

¹²Визит канцлера Аденауэра… С. 37.