Распад СССР радикально изменил политическую и институциональную картину Центральной Азии. Пять новых государств региона одновременно столкнулись с необходимостью построения самостоятельных политических систем, переориентации хозяйственных связей и формулирования собственных внешнеполитических приоритетов. При этом стартовые условия заметно различались: одни государства унаследовали более развитый промышленный и ресурсный потенциал, другие оказались уязвимыми в экономическом и институциональном отношении, что предопределило различия в их стратегиях адаптации [16].

Соединенные Штаты, оставшись единственной сверхдержавой, стремились использовать открывшееся окно возможностей для закрепления влияния на постсоветском пространстве через инструменты либеральной глобализации [8]. Центральная Азия стала рассматриваться как часть более широкого евразийского пространства, важного для энергетики, транспортных коридоров и сдерживания соперников США, прежде всего России и Китая.

Современные реалии Центральной Азии отличаются от схем, в которых регион описывают как поле прямого противостояния «американского глобализма» и «исламской альтернативы» [14, c. 122]. Конституционные системы всех государств ЦА остаются светскими, политический ислам жестко контролируется, а внешние исламские акторы не имеют прямого доступа к центрам принятия решений [22]. В этих условиях ислам выступает прежде всего элементом культурной идентичности и ценностной среды, а не автономным политическим проектом [6, 7].

Региональный курс государств ЦА сложился как специфическое сочетание прагматичного многовекторного балансирования и низко институционализированного «мягкого регионализма», ориентированного на сохранение суверенитета и минимизацию внешних рисков [20]. Соединенные Штаты опираются на универсалистскую либеральную повестку и стремятся увязать экономическое и военно‑политическое присутствие с продвижением демократических норм и режимов [12, c.156-165]. Цель статьи - показать, что взаимодействие между США и Центральной Азией ограничено не только ресурсными и геополитическими факторами, но и глубинными различиями в ценностно‑культурных установках, экономической логике, источниках политической легитимности и понимании безопасности.

Глобализация, регионализация и Центральная Азия

Глобализация и «новый регионализм»

В западной литературе глобализация трактуется как процесс растущей взаимозависимости, либерализации рынков и распространения институтов либеральной демократии [11]. Регионализация понимается как формирование интеграционных блоков и региональных кластеров сотрудничества, выступающих промежуточным уровнем между национальной и глобальной политикой [1]. Концепция «нового регионализма» подчеркивает «снизу вверх» характер многих региональных структур, их гибкость и слабую наднациональную институционализацию, что позволяет рассматривать Центральную Азию не как классический интеграционный блок, а как пример мягкого, малоформализованного регионализма [4].

Российские подходы к регионализации Центральной Азии

Российские исследователи подчеркивают незавершенный и фрагментарный характер регионализации постсоветской Центральной Азии. Государства региона не создали устойчивой автономной системы управления и встроили ключевые форматы взаимодействия в более широкие постсоветские и евразийские структуры - СНГ, ОДКБ, ЕАЭС, ШОС. При этом Центральная Азия остается зоной пересечения интересов коллективного Запада, России и Китая, а западные стратегии сталкиваются с ограничениями, задаваемыми устойчивыми политическими, экономическими и безопасностными связями государств ЦА с Москвой и Пекином [3][5].

Пространственный подход к региональной безопасности, развиваемый в частности А.А.Давыдовым, показывает, что государства Центральной Азии не сформировали самостоятельной устойчивой системы безопасности и в ключевых сюжетах опираются на внешние гарантии, прежде всего России, чье направление обладает наибольшей «плотностью» оборонных связей. Оценки С.А.Притчина [6, 7] и А.А.Грозина [2] фиксируют, что внутрирегиональная интеграция остается декларативно привлекательной, но слабо реализованной: амбиции Казахстана и Узбекистана конкурируют, многие инициативы поглощаются евразийскими проектами, а активизация Запада нередко воспринимается через призму угроз суверенитету и внутренней стабильности.

Исследовательская задача статьи

В данной статье регионализм Центральной Азии трактуется как мягкий, мало институционализированный набор практик взаимодействия, ориентированных на сохранение суверенитета, устойчивости режимов и управляемой вовлеченности во внешние проекты. Американский глобализм понимается как комплекс стратегий, через которые США стремятся поддерживать лидирующее положение в либеральном мировом порядке, увязывая экономическую, политическую и военную активность с продвижением определенных норм и институтов. Исследовательская задача состоит в сопоставлении этих двух логик и выявлении структурных ограничений, которые региональный курс государств ЦА накладывает на взаимодействие с США в ценностно‑культурной, экономической, политической и военно‑стратегической плоскостях.

Постсоветский транзит и формирование мягкого регионализма

Вакуум безопасности и экономический шок

После распада СССР Центральная Азия оказалась в ситуации институционального, экономического и военно‑политического вакуума: единое пространство безопасности распалось, производственные цепочки были разрушены, прежние механизмы перераспределения ресурсов прекратили существование. В сфере безопасности на первый план вышли угрозы, связанные с нестабильностью в Афганистане, транснациональным терроризмом, наркотрафиком и нерешенными пограничными вопросами; регион превратился в важнейший транзитный коридор афганского героина, объем которого оценивается примерно в 90 тонн в год при уровне изъятий не более 5%1.

Одновременно происходил резкий экономический спад: разрыв хозяйственных связей и переориентация внешней торговли сопровождались падением ВВП пяти центральноазиатских стран на 15-65% в 1991-1995 годах, высокой инфляцией и ростом социально‑экономической уязвимости2. В этих условиях элиты были вынуждены сосредоточиться на удержании политического контроля, обеспечении минимальной социальной стабильности и поиске внешних партнеров для компенсации утраченных ресурсов [9, c. 365-376].

Регионализм «по необходимости»: СНГ, ОДКБ, ЕАЭС, ШОС

Ответом на новые вызовы стало участие государств Центральной Азии в многосторонних форматах, где ведущую роль играет Россия: СНГ, ОДКБ и впоследствии ЕАЭС обеспечивали минимальный уровень координации в сфере безопасности, торговли и миграции, частично компенсируя издержки распада единого государства. Параллельно развивалось сотрудничество в рамках ШОС, объединяющей Россию, Китай и государства региона и сочетающей повестку безопасности с экономическими и инфраструктурными проектами [1]. Собственно центральноазиатские интеграционные инициативы 1990‑х - начала 2000‑х годов опирались на историко‑культурную общность, но сталкивались с конкуренцией амбиций национальных лидеров и различиями во внешнеполитических ориентирах и в значительной мере были «поглощены» более масштабными евразийскими проектами. В итоге к началу 2000‑х годов государства ЦА фактически закрепили модель, при которой опора безопасности связана с российскими и совместными (с участием Китая) структурами, тогда как западные форматы играют вспомогательную роль [2].

«Второе дыхание» регионализма после 2016 года

Новый импульс регионализм получил после смены власти в Узбекистане и прихода к президентству Ш.Мирзиёева [7]. Узбекистан, ранее занимавший более изолированную позицию, инициировал регулярные консультативные встречи лидеров стран ЦА и активизацию внутрирегионального диалога, что позволило обсуждать пограничные вопросы, водно‑энергетические ресурсы, транспорт и меры доверия без участия внешних игроков, хотя принимаемые решения в основном остаются политико‑декларативными [5]. Попытки оживления «сугубо центральноазиатской» интеграции разворачиваются в условиях высокой активности внешних акторов, предлагающих собственные форматы взаимодействия в схеме «С5+1», и формируют «полиформатный порядок», в котором государства региона комбинируют участие в многочисленных перекрывающихся механизмах, избегая жесткой блоковой фиксации [11].

Эволюция глобализма США и Центральная Азия

Либеральный глобализм и его инструменты

Американский глобализм после холодной войны был нацелен на поддержание доминирующего положения США в либеральном мировом порядке через расширение рынков, институциональные реформы и продвижение демократических моделей [16]. Среди ключевых инструментов можно выделить деятельность международных финансовых институтов, соглашения о свободной торговле, санкционные режимы и программы поддержки демократии [17]. В этих рамках Центральная Азия стала рассматриваться как часть «сердцевины Евразии», важной для энергетики, транспортных коридоров и сдерживания влияния России и Китая [15]. В 1990‑х годах приоритетами Вашингтона были денуклеаризация Казахстана, поддержка суверенитета новых государств и создание альтернативных маршрутов экспорта энергоресурсов, минующих Россию [18].

Формат «С5+1» и его границы

Во второй половине 2010‑х годов США инициировали формат «С5+1», призванный институционализировать диалог с пятью государствами Центральной Азии по вопросам безопасности, экономики и энергетики, изменения климата и «добросовестного управления». Новая Стратегия США в отношении Центральной Азии 2019-2025 годов декларировала поддержку суверенитета и независимости стран региона, их устойчивости к внешнему давлению и экономической диверсификации3. Однако конкуренция проектов России и Китая, настороженное отношение элит к демократизационной повестке и ограниченный интерес американского бизнеса привели к тому, что «С5+1» закрепился как полезный дипломатический канал, но не стал драйвером глубокой перестройки региональной архитектуры.

Структурные ограничения взаимодействия

Ценностно‑культурное измерение

В ценностно‑культурном измерении государства Центральной Азии сохранили светский характер политических систем при значимой роли ислама как элемента идентичности. Политический ислам контролируется государством, а религиозные организации встроены в систему официальных институтов [21, c. 68]. Это создает сложную среду, в которой переплетаются элементы советского секуляризма, патримониальных традиций и религиозного возрождения.

Либерально‑индивидуалистская модель, продвигаемая США, с ее акцентом на автономии личности, конкуренции и универсализме прав, имеет ограниченную совместимость при прямом переносе в этот контекст. Восприятие справедливости и ответственности в обществах ЦА во многом базируется на коллективистских и патримониальных нормах, что снижает привлекательность радикальных либеральных реформ, особенно в условиях слабости институтов и социальной поляризации [16].

Экономическая асимметрия

Экономические структуры США и стран Центральной Азии принципиально различаются. Для последних характерна ресурсная и аграрная специализация, зависимость от экспорта сырья и полуфабрикатов, значительная роль государства в распределении ресурсов и опора на денежные переводы мигрантов; экономика США, напротив, базируется на высокотехнологичных отраслях и сфере услуг. В этих условиях экономическая взаимодополняемость сторон ограничена: Соединенные Штаты не критически зависят от энергоресурсов региона, а рынки ЦА воспринимаются как небольшие и рискованные [16]. Жесткая условность западной помощи и инвестиций - требования прозрачности, борьбы с коррупцией и институциональных реформ - часто вступает в противоречие с интересами правящих элит, что повышает привлекательность менее политизированных предложений со стороны России, Китая и других акторов [6]. Это отражается в масштабах торговли: на совокупный обмен между США и пятью странами Центральной Азии приходится менее 1% внешней торговли США4 и не более нескольких процентов совокупного внешнеторгового оборота центральноазиатских государств5.

Политическая легитимность и демократизационная повестка

В политической плоскости различаются сами основания легитимности. В США они строятся на конкуренции партий, разделении властей, защите прав и верховенстве закона [13], тогда как в Центральной Азии устойчивость режимов опирается на патримониальные и клановые сети, неформальные договоренности внутри элит и персоналистское лидерство [9]. Политическая трансформация в регионе во многом определяется динамикой этих неинституционализированных структур, а не идеологическими программами и избирательными механизмами, что делает «политику сильной руки» ключевым инструментом поддержания порядка, безопасности и минимального уровня социально‑экономического развития.

Попытки внешних акторов, прежде всего США и ЕС, стимулировать ускоренную демократизацию через поддержку оппозиции, НПО и независимых медиа воспринимаются правящими элитами как угрозы режимной безопасности, особенно на фоне опыта «цветных революций» и острых внутриполитических кризисов [2]. Это ведет к ужесточению контроля над иностранным финансированием и общественной активностью и ограничивает взаимодействие с Западом преимущественно теми сферами, которые не затрагивают фундаментальные основы политической легитимности и распределения власти.

Безопасность и архитектура региональных институтов

В сфере безопасности Центральная Азия остается регионом повышенной уязвимости из‑за близости к нестабильному Афганистану, нерешенных пограничных вопросов, транснациональных угроз и внутренних социально‑экономических дисбалансов. Для государств региона приоритетом являются защита суверенитета, контроль над территорией, предотвращение экспортируемой нестабильности и минимизация риска внешнего вмешательства, что побуждает их опираться на проверенные форматы.

Пространственный анализ показывает, что устойчивый контур безопасности Центральной Азии сформировался вокруг институтов под эгидой России и Китая - прежде всего ОДКБ и ШОС, в рамках которых обеспечиваются военные гарантии, совместные учения и координация усилий по борьбе с терроризмом и экстремизмом; показательно, что в 2022 году именно ОДКБ впервые задействовала Коллективные силы для стабилизации ситуации в Казахстане. На этом фоне США после вывода войск из Афганистана и закрытия баз в Кыргызстане и Узбекистане утратили статус ключевого внешнего игрока в сфере традиционной безопасности и сохранили главным образом нишевые направления сотрудничества, что дополнительно ограничивает потенциал их глобалистской повестки в регионе.

Заключение

Сотрудничество между США и Центральной Азией, в том числе в формате «С5+1», сталкивается со множеством препятствий. Совместные заявления и коммюнике содержат позитивные формулировки, но вместе с тем отражают ограниченность реализованных механизмов, что позволяет говорить о «самомаргинализирующей» политике США в регионе, недостаточно учитывающей последствия конфликта на Украине и изменения в стратегической обстановке. Взаимодействие между американским глобализмом и региональным курсом государств ЦА разворачивается в условиях асимметрии ресурсов, интересов и институциональных моделей: мягкий регионализм и многовекторная дипломатия, ориентированные на укрепление суверенитета и режимной устойчивости, задают жесткие рамки для проектов, стремящихся к универсализации норм и институтов. Перспективы углубления сотрудничества зависят от того, насколько США смогут адаптировать свою стратегию к логике суверенитета, многовекторности и мягкого регионализма, отказавшись от жесткой увязки каждой инициативы с универсалистской демократизационной повесткой, тогда как для государств Центральной Азии ключевой задачей останется использование возможностей глобализации без подрыва внутренних основ политической и социальной стабильности.

 

 

1United Nations. UN-backed anti-drug centre opens in Central Asia to curb flow of Afghan heroin. 9 December 2009 // URL: https://news.un.org/en/story/2009/12/323782 (accessed April 6, 2026).

2World Bank. World Development Indicators // URL: https://databank.worldbank.org/source/world-development-indicators (accessed April 6, 2026).

3US Department of State. United States Strategy for Central Asia 2019-2025 // URL: https://www.state.gov/united-states-strategy-for-central-asia-2019-2025-advancing-sovereignty-and-economic-prosperity (accessed April 6, 2026).

4United States Trade Representative. South & Central Asia // URL: https://ustr.gov/countries-regions/south-central-asia (accessed April 6, 2026).

5World Integrated Trade Solution // URL: https://wits.worldbank.org/Default.aspx?lang=en (accessed April 6, 2026).

 

Источники и литература

  1. Асимметрии региональных интеграционных проектов XXI века: коллективная монография / Под редакцией В.И.Михайленко. Министерство образования и науки Российской Федерации, Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н.Ельцина. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2018. 476 с.
  2. Грозин А.В. Мифологизаторство в современной историографии Казахстана: политологический аспект проблемы / А.В.Грозин // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2010. №2. С. 106-120.
  3. Малышева Д.Б. Проблемы регионализации постсоветской Центральной Азии // Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 2020. №13 (3). С. 140-155.
  4. Малышева Д.Б. Постсоветская Центральная Азия и Афганистан как сфера пересечения интересов крупных азиатских государств // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Международные отношения. 2018. Т. 18. №2. C. 259-272.
  5. Малышева Д.Б. Центральноазиатское Ближнее Зарубежье в стратегии коллективного Запада // Постколониализм и современность. 2023. №3. С. 7-25.
  6. Притчин С.А. Пространственный подход в изучении региональной безопасности Центральной Азии // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Международные отношения. 2025. Т. 25. №4. C. 684-696.
  7. Притчин С.А. Центральноазиатская интеграция: ограничители и перспективы // Мировая экономика и международные отношения. 2025. Т. 69. №3. С. 63-73.
  8. Brzezinski Z. The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives. New York: Basic Books, 1997.
  9. Collins K. Clan Politics and Regime Transition in Central Asia. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.
  10. Cooley A. Great Games, Local Rules: The New Great Power Contest in Central Asia. New York: Oxford University Press, 2012.
  11. Costa Buranelli F. Central Asian Regionalism or Central Asian Order? Some Reflections // Central Asian Affairs. 2021. Vol. 8. №2. P. 135-158.
  12. Hettne B. The New Regionalism Revisited / Söderbaum, F., Shaw, T.M. Theories of New Regionalism. International Political Economy Series. London: Palgrave Macmillan. 2003.
  13. Huntington S. The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century. Norman: University of Oklahoma Press, 1991.
  14. Khalid A. Islam after Communism: Religion and Politics in Central Asia. 1st ed. University of California Press, 2007.
  15. Mackinder H. Democratic Ideals and Reality. New York: W.W.Norton, 1962.
  16. McCormick Th. America’s Half Century: United States Foreign Policy in the Cold War and After. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1989.
  17. Mearsheimer J. The Great Delusion: Liberal Dreams and International Realities. New Haven: Yale University Press, 2018.
  18. Safranchuk I., Knyazev A. Russia-India cooperation on Post-American Afghanistan. MGIMO Review of International Relations, 2023. №16(2). С. 235-250.
  19. Shafer B.E. American Exceptionalism // Political Science Quarterly. 1999. Vol. 114. №3. P. 445-463.
  20. Söderbaum F. Rethinking Regionalism. London: Palgrave Macmillan, 2016.
  21. Tazmini G. Islam in Central Asia: A Cultural Tradition or Political Ideology? // Central Asian Survey. 2001. Vol. 20. №1. P. 63-79.
  22. Williams W.A. The Tragedy of American Diplomacy. New York: W.W.Norton, 1959/2009.