ENGLISHРезкое увеличение размеров государственной машины, вследствие участия США во Второй мировой войне, и растущее вмешательство правительства в экономику под предлогом ее новой мобилизации - уже после победы в ней, вызывало недовольство существенной части американского политического класса и крупного (и политически влиятельного) бизнеса - всех, кто был всерьез озабочен неуклонным соблюдением американских свобод, включая свободу предпринимательства.
Эти настроения вполне разделял Эйзенхауэр. Генерал понимал реальную цену военных и послевоенных успехов своей страны, даже самых впечатляющих, как и реальную цену неудач. Не без колебаний решившись участвовать в выборах 1952 года, он выиграл их, критикуя излишние военные расходы, угрожавшие стабильности и долгосрочному росту экономики. После чего взялся за выполнение обещаний: балансирование бюджета, отказ от контроля государством заработной платы и цен и завершение затянувшейся специальной военной операции под флагом ООН в Корее.
Обеспечивать интересы США в мире и оборону американской территории он предпочитал посредством ядерного сдерживания - не столь разорительного, нежели развертывание многомиллионных армий, как это было в 1914-1918 и 1940-1945 годах. Эйзенхауэр поставил перед своей администрацией задачу возвращения Американского государства к нормальности. Речь, конечно, шла о новой, сверхдержавной нормальности. Ибо страна завершила Вторую мировую в статусе общепризнанной не только экономической, но и военной, и, следовательно, политической сверхдержавы.
Уже 16 апреля 1953 года, в самом начале правления в должности 34-го Президента США Д.Эйзенхауэр произнес перед Американским обществом издателей газет речь под названием «Шанс для мира». Сославшись на опыт победной весны 1945 года, когда ожидания всеобщего мира, разделявшиеся «торжествовавшими боевыми товарищами» всех союзных тогда стран, оказались пустыми, новый генерал-президент попытался вновь дать миру шанс. Он обрушился на непомерное бремя военных расходов, способное изнурить даже столь сильную, как американская, экономику, и на бессмысленное растрачивание ресурсов человечества на гонку вооружений:
«Каждое произведенное орудие, каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная в цель ракета является, в конце концов, кражей - у тех, кто голодает или не доедает, кто страдает от холода и отсутствия одежды. <...> Ибо стоимость одного современного тяжелого бомбардировщика равна стоимости строительства современных кирпичных школ в 30 городах. Она равна стоимости двух электростанций, обслуживающих город с населением 60 тыс. чел.; стоимости двух прекрасных, полностью оснащенных больниц; стоимости 50 миль бетонной автострады»1.
В отличие от прекраснодушных «14 пунктов» Вильсона в 1918 году, «Пять пунктов» Эйзенхауэра в 1953 году были вполне прагматичны: «1. Никто из народов Земли может, как народ, считаться врагом; потому что все человечество разделяет всеобщую жажду мира и справедливости; 2. Ни одна нация не может достигнуть долгосрочной безопасности и благосостояния иначе, как в эффективном сотрудничестве с дружественными странами; 3. Право каждой нации иметь форму правления и экономическую систему по своему собственному выбору - неотъемлемо; 4. Попытки любой нации навязывать другим нациям их форму правления не имеют оправдания; 5. Надежда какой-либо нации на долгосрочный мир может основываться не столько на гонке вооружений, сколько на справедливых отношениях и честном взаимопонимании со всеми другими нациями».
Президент ясно понимал суровую реальность ядерного противостояния с недавним союзником: оно означало «жизнь в постоянном страхе и напряжении; бремя вооружения, истощающее благосостояние и силу всех народов». По его мнению, это «бесполезное растрачивание сил препятствовало американской, советской или любой другой системе достигнуть настоящего изобилия и счастья для всех народов нашей Земли»2.
Эйзенхауэр неслучайно произнес эту первую свою речь стратегического характера именно перед издателями газет: ему требовалась поддержка в начатом им противостоянии конгломерату генералов и подрядчиков Пентагона, уже привыкших к щедрому госзаказу. Оно фактически началось с назначения 28 января 1953 года министром обороны Чарльза Э.Вильсона - главы «Дженерал моторс», руководившего ее оборонным производством в годы войны. Глубокое реформирование военного ведомства было поручено человеку, еще в октябре 1951 года публично заявлявшему: «Война в Корее, так и сама оборонная программа Соединенных Штатов, используется для оправдания все большего расширения практики государственного планирования. Она используется для оправдания все большего количества политических решений, несовместимых с основополагающими принципами свободного общества»3.
Утверждение Ч.Вильсона Сенатом не вызвало особых трудностей: ему лишь пришлось продать свой пакет акций компании. Когда во время слушаний его спросили о том, мог ли он, будучи чиновником, принять решение, которое противоречило бы ее (компании) интересам, он ответил утвердительно. Добавив при этом, что с трудом может представить себе подобное положение, ибо годами считал, что «то, что было хорошо для страны, было хорошо и для «Дженерал моторс», и наоборот»4. Трудности стали возникать потом, когда Ч.Вильсон взялся за преобразование вооруженных сил, проявив всю свою хватку. Но вначале у военно-промышленного комплекса, как и у всей, созданной при Трумэне (впервые в американской истории) системы национальной безопасности5, не было поводов для беспокойства.
Британцы долго добивались от Трумэна помочь им в Иране6, на что согласилась лишь новая администрация. (Братьев Даллесов - госсекретаря Джона Фостера и директора ЦРУ Аллена - убедили в том, что Иран вот-вот окажется под коммунистами7.) И пока подчиненные Аллена Даллеса готовили локальный государственный переворот в Тегеране, Президент США готовил гораздо более масштабный переворот внутри округа Колумбия - бюрократическую революцию в сфере национальной безопасности.
Призвав дать миру шанс, Эйзенхауэр приступил к уточнению, переосмыслению и переформулированию всей внешней и оборонной политики. Всех лиц, за нее отвечавших, он собрал 8 мая в помещении солярия в Белом доме на совещании по запуску нового проекта (названного «Солярий»). Было решено поручить разработку основных контуров стратегии национальной безопасности - независимым экспертам. В Совете национальной безопасности (СНБ) создали временную комиссию с участием не только чиновников и военных, но и представителей академического сообщества для подготовки альтернативных вариантов целей и действий правительства в холодной войне. Три рабочих группы8 получили техзадания с учетом всех факторов: набора допущений относительно советских намерений и возможностей; необходимых сил и средств; финансовых затрат; возможных потерь людей и денег; последствий победы и т. д.
Вариант «A», разработанный группой Дж.Кеннана9, предлагал продолжать сдерживание, сохраняя американское лидерство в «свободном мире» и используя невоенные средства (дипломатию и тайные операции) для уменьшения советской мощи и влияния, но без риска всеобщей войны и в условиях строгого контроля расходов и балансирования бюджета США.
Вариант «B» также был в целом оборонительным, хотя допускал (при попытках появления враждебных режимов в ключевых регионах мира) любые меры, включая применение ядерного оружия первыми. Но - без военных действий США в уже существовавшей коммунистической сфере влияния.
Первые два варианта подразумевали, что время работало на США, тогда как вариант «С» исходил из противоположного допущения. Его разработчики ставили задачу отбрасывания (to roll back) СССР - повсюду и любыми доступными средствами, включая подрывные и военные действия - для создания, как бы мы сегодня сказали, образа победы: ослабления СССР и увеличения «престижа Запада».
Одновременно с запуском проекта 12 мая Эйзенхауэр полностью обновил состав Объединенного комитета начальников штабов, для решения новых задач. А в июне Конгресс утвердил план реорганизации системы военного управления, придание «Нового облика» (New Look) Пентагону и всей оборонной сфере. Вильсон намеревался получить «больше обороны за меньшие деньги» и добиться привычной корпоративной эффективности - децентрализацией оперативного управления, делегированием ответственности и т.д.
На пресс-конференции 14 июня президент был достаточно откровенен в формулировании своего отношения к политической идентичности США и к их национальной безопасности, задаваясь вопросом: «Как вам сохранить независимую жизнь тогда, когда некоторые из мер, которые вы вынуждены принимать, могут привести к превращению вас в государство-гарнизон? Мы не хотим стать государством-гарнизоном. Мы хотим оставаться свободными. Поэтому наши планы и наши программы должны соответствовать обычаям свободного народа, что, по существу, означает свободную экономику»10.
Работа «Солярия» шла в условиях полной секретности: с 10 июня по 15 июля 1953 года три группы собирались по отдельности и вместе, затем их сводные отчеты были предоставлены СНБ и самому президенту. Подводя итоги, Верховный главнокомандующий позволил себе заметить присутствующим, что «единственное, что хуже поражения в глобальной войне, - это победа в ней; после следующей мировой войны уже не будет никакой личной свободы». Потому что «если вы требуете от свободного народа в течение длительного времени больше, чем он сам желает дать, вы можете получить необходимое вам - только путем все большего и большего надзора за ним; и чем больше вы это делаете, тем больше вы утрачиваете личную свободу, которую пытаетесь сохранить, и становитесь государством-гарнизоном»11.
В целом Эйзенхауэр одобрил вариант «A», а также некоторые тезисы варианта «B», в то время как экстремальный (и экстремистский) вариант «C» был благополучно похоронен в недрах архивов. Аппарат Совета национальной безопасности должен был отныне учитывать в своей работе следующие выводы полуторамесячного мозгового штурма в рамках «Солярия»: 1. СССР является долгосрочной, а не непосредственной угрозой, для США; 2. Угроза исходит от численности войск и обычного вооружения; но гораздо важнее - рост численности ядерных вооружений СССР и способов его доставки; 3. Следует избегать как общественной тревожности, могущей привести к чрезмерным военным приготовлениям, так и самоуспокоенности, могущей подтолкнуть СССР и его союзников к риску; нужно поддерживать систему альянсов и свою боеготовность, как обычную, так и ядерную; 4. США должны обеспечивать свою безопасность совместно с союзниками, для продолжения политики сдерживания; 5. Наиболее полезной стратегией США, после укрепления сдерживающего потенциала, станет политическая и просветительская деятельность - донесение правды о капитализме, демократии и правах человека до населения Восточной Европы и Советского Союза12. Материалы «Солярия» были использованы при подготовке директивы СНБ №162/2, утвержденной 30 октября 1953 года в качестве «Основ политики национальной безопасности».
В ней обеспечение долгосрочной экономической стабильности государства признавалась более важным фактором его безопасности, нежели собственно военные расходы. Упор делался на ядерном оружии как средстве обеспечения сдерживания с меньшими затратами. СНБ, таким образом, согласился с разработчиками «Нового облика» в том, что полномасштабная ограниченная война или всеобщая война13 - должны будут вестись с применением ядерного оружия. Что означало сокращение спектра конфликтов, в которых могли бы использоваться вооруженные силы: для применения ядерного оружия требовались основания практически экзистенциального свойства.
В январе 1954 года в ежегодном обращении к Конгрессу «О положении Союза» президент представил программу «Нового облика», предполагавшую: 1) опору на ядерное оружие (в котором США превосходили СССР); 2) развитие главного средства его доставки - стратегической авиации (техническое перевооружение, а не простое увеличение ее численности); 3) сокращение обычных сухопутных сил (с учетом наличия ядерного оружия, а также возможности использовать войска американских союзников; 4) развитие континентальной обороны как второй (после авиации) составляющей сил сдерживания; 5) обновление и увеличение мобилизационного резерва - при сокращении личного состава на действительной военной службе.
Критики «Нового облика» были правы, указывая на то, что такие меры должны были привести к сокращению (если не к прекращению) возможности вести ограниченные, неядерные войны. Ч.Вильсон прямо заявлял, что Соединенные Штаты «не могут позволить себе вести ограниченные войны. Мы можем позволить себе лишь большую войну, и если война случится, она будет именно такой»14. Он не считал неизбежным появление у СССР возможностей для ведения наступательной ядерной войны.
Прошедшее с 25 января по 18 февраля 1954 года в Берлине совещание министров иностранных дел «Большой четверки» бывших союзников продемонстрировало нежелание послесталинского руководства СССР участвовать в военном (а значит, и в инфраструктурном) противостоянии с единственной экономической державой того времени. А 31 марта 1954 года в Вашингтон, Лондон и Париж была направлена нота МИД СССР, в которой выражалась «готовность рассмотреть, вместе с другими заинтересованными правительствами, вопрос участия СССР в Североатлантическом пакте»15.
7 мая 1954 года на ноту пришел отказ: мало кому на североатлантическом Западе нужно было развеивать страхи западной публики по поводу «советской военной угрозы»: решение о разворачивании военной инфраструктуры в Европе было принято к исполнению, заказы распределены. Но заплатить за это торжество западного оборонного сознания должно было, в конечном счете, правительство США. А возглавлял тогдашний вашингтонский кабинет не кабинетный политик, а пятизвездный генерал, вступивший в президентскую гонку с должности Верховного главнокомандующего силами НАТО, Пентагоном же рулил бывший глава «Дженерал моторс», с огромным военно-промышленным опытом. Оба они были совершенными реалистами в своих оценках действительности и в своих планах на будущее.
Министр считал, что «военные расходы должны быть адекватными, но не настолько большими, чтобы стать непереносимым бременем, наносящим ущерб социальному и экономическому строю нашей страны. Настоящая безопасность не может быть основана на одном лишь оружии»16 и не должна зависеть от краткосрочных колебаний в советско-американских отношениях.
Сокращения расходов Ч.Вильсон произвел существенные. Ассигнования на оборону снизались уже в 1953 году и росли после этого умеренными темпами, так и не достигнув объема трат предыдущей администрации, разбухших из-за войны в Корее. Так, если последний бюджет Трумэна выделял на оборону в 1953 году 44,2 млрд долларов, то первый оборонный бюджет Эйзенхауэра, на 1954 год составлял лишь 30,4 млрд долларов. В 1955 году он вырос до 33,7 миллиардов, в 1956 году - до 33,06 млрд долларов, в 1957 году - до 39,7 миллиардов, в 1958 - до 41,1 млрд долларов.
Недовольных усилиями министра и президента было предостаточно: особенно среди тех, для кого снижение расходов государства оборачивалось снижением (недополучением) доходов. После получения демократами в 1954 году большинства в Палате представителей реформа Вильсона - Эйзенхауэра стала подвергаться все более жесткой критике. Недовольны были и ВВС (нежеланием Пентагона увеличить их численный состав), и сухопутные войска (слишком малой своей долей в военном бюджете).
Исполненные здравого смысла доводы о бесперспективности (и экономической бессмысленности) гонки вооружения, обращенные в первую очередь к американцам, должны были быть понятны и западным европейцам, и восточным, включая и новое советское руководство, пришедшее к власти весной 1953 года. Похоже, что именно с такими надеждами отправился Эйзенхауэр на Женевскую встречу бывших союзников в 1955 году.
Подписание Варшавского договора само по себе не делало неизбежным формирование Восточного блока и многолетнее блоковое противостояние. Огромные советские инвестиции в военную инфраструктуру на территории так называемой Восточной Европы17 - были делом будущего. И всего этого могло и не случиться, если бы бывшие союзники по коалиции демократических наций сумели достаточно быстро договориться об общих параметрах системы коллективной безопасности и вовремя приступили бы к ее строительству.
В июле 1955 году в Женеве встретилось руководство «Большой четверки» - через десять лет после общей победы, впервые после Ялты и Потсдама.
Западных победителей представляли - премьер-министр Великобритании Э.Иден, Президент США Д.Эйзенхауэр и премьер-министр Франции Э.Фор, а также главы МИД - Г.Макмиллан, Д.Фостер Даллес и А.Пинэ. Присутствовали также наблюдатели от проигравшей стороны - из Западной и Восточной Германии. Советская делегация оказалась самой многочисленной: в ней были не только председатель Совета министров Н.А.Булганин и министр иностранных дел В.М.Молотов, но и председатель Президиума ЦК КПСС Н.С.Хрущев. Последний, фактически главный человек на властном Олимпе СССР, прибыл в качестве члена делегации, сопровождавшей премьера. В загранкомандировку был отправлен и министр обороны маршал Г.К.Жуков: он был лично знаком с Д.Эйзенхауэром. (Нужно сказать, что их встречи и беседы были весьма интересными для обеих сторон. На членов американской делегации маршал производил самое лучшее впечатление18.)
И Британия, чье руководство после пирровой победы в мировой войне с трудом привыкало к своему положению - без Империи, над которой никогда не заходило солнце; и США, чья администрация занималась нормализацией своей внешней политики; и Франция, всего год назад расставшаяся (после тяжелой войны) со своими индокитайскими колониями; были заинтересованы в нахождении нового modi vivendi с послесталинским руководством СССР, находившимся, в свою очередь, в поиске новых возможностей для нормализации отношений с бывшими союзниками и кредиторами.
Советский Союз был измотан экономически невероятно кровопролитной и разорительной войной, вновь ставшей для русских Отечественной19. Ему было в то время явно не до экспансии - за пределы оговоренного в Ялте и Потсдаме. Чтобы представить себе степень тогдашней измотанности нашей страны, следует вспомнить предшествовавшие этому события.
Хотя после трех лет Первой мировой войны Россия сохранила практически всю свою инфраструктуру и большую часть экономического потенциала, Гражданская война этот потенциал уничтожила до степени полной «разрухи»20. К первой пятерке мировых экономик, в которой Императорская Россия состояла еще весной 1917 года, созданный в декабре 1922 года на остатках ее территории Союз ССР - не имел уже никакого отношения. Что вполне объясняет заявление И.В.Сталина 4 февраля 1931 года: «Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут»21. Проведенная за последующие десять лет реиндустриализация страны (восстановление промышленного потенциала и/или его развитие) потребовала огромного напряжения сил. А за четыре года Второй мировой едва восстановленная экономика страны-победителя понесла такие запредельные потери, что возвращение даже к собственно довоенной, весьма относительной, нормальности - требовало столь же запредельного объема инвестиций.
Н.С.Хрущев впоследствии упоминал о намерении договориться в Женеве с бывшими западными союзниками о кредите для ликвидации «последствий кровопролитной войны и того разорения, которое нам она принесла»22. Речь шла примерно о 6 млрд долларов, получить которые можно было лишь от американцев: они были тогда кредиторами остального мира.
Советская делегация планировала обсудить в Женеве и предложения по созданию системы коллективной безопасности в Европе. (Вопрос этот не закрыт до сих пор, но тогда обсуждение его только начиналось.) Предлагалось прекратить холодную войну между блоками - между «свободным миром» и «лагерем социализма», повысив уровень доверия между странами. А США намеревались вначале рассмотреть возможность объединения Германии, как предварительного условия для обсуждения общих вопросов безопасности, а также - положение дел в странах - сателлитах СССР и проблему экспансии того, что тогда называлось «мировым коммунизмом». Британцы и французы не горели желанием видеть Германию объединенной, но публично следовали общей линии. (Потомки выходцев из Германии составляли до трети населения США, а число иммигрантов из Центральной и Восточной Европы исчислялось миллионами. Что делало германский вопрос и положение дел в Европе частью внутриполитической повестки. Эйзенхауэр, сам потомок немцев, откровенно объяснил это советским собеседникам23.)
После принятия ФРГ в НАТО 6 мая 1955 года, денонсации 7 мая советско-британского союзного договора и подписания 14 мая Варшавского договора - разделение Германии, казалось, было закреплено. Но у Булганина были основания повторить советское предложение об объединении ее, если «эта объединенная Германия примет на себя одно обязательство - не вступать в любые военные союзы, направленные против других государств»24. Потому что 15 мая - на следующий день после подписания Варшавского договора, и за пару месяцев до начала Женевской встречи, «Большая четверка» оккупационных держав подписали с Австрией так называемый Государственный договор, обеспечивший создание именно такой единой и нейтральной страны.
В начале саммита советская делегация вновь предложила создать единую систему коллективной безопасности - вместо того, чтобы начинать формирование военной организации Варшавского пакта, дабы занять незавидное место спарринг-партнера в западно-восточном противостоянии. (Еще на исходе Второй мировой бывший Президент Г.Гувер писал, что «создание любого военного союза само по себе порождает противостоящий ему союз <...> порождает страхи, ведущие к росту вооружений. Эти альянсы и контральянсы становятся органами соперничества, структурируют его. Они ведут к возобновлению войны. Они являются отрицанием идеи коллективной безопасности вне зависимости от того, какие словеса об идеалах всемирного мира и о способах его формирования могут при этом произноситься»25.)
Но ни один из западных участников не стал обсуждать даже предложение о предварительном (до создания системы общеевропейской безопасности) обоюдном отказе членов военных организаций НАТО и ОВД от применения военной силы друг против друга. При этом советская делегация, будучи настроена вроде бы реалистично, настаивала на заведомо неприемлемом для западных европейцев решении. Булганин заявил: «Советское правительство придерживается такого мнения, что наша конечная цель состоит в том, чтобы не оставалось иностранных войск на территориях европейских государств»26. (По какой-то причине, советская дипломатия не попыталась действовать тогда более дипломатично: добиваться конкретных шагов по желаемой разрядке напряженности, не сообщая городу и миру о своей конечной цели - возвращении американских войск домой27.)
Президент США, в свою очередь, предложил план «Открытого неба», создание международной системы взаимного воздушного наблюдения, для приостановки накопления запасов вооружения, и постепенного отказа от оружия массового уничтожения. Это предложение, в конце концов, встретило с советской стороны такое же глухое неприятие, как с западной - советское предложение о нейтрализации Германии и о коллективной безопасности.
Хотя первоначальное зондирование вопроса показало, что военно-технических препятствий для согласия СССР на взаимное инспектирование - не было. 20 июля, например, во время ланча Эйзенхауэра с Жуковым их беседа происходила в весьма дружеской атмосфере. Маршал напомнил собеседнику, как в последние месяцы войны все расчеты их общего врага исходили из намерения «посеять разногласия между Соединенными Штатами и Советским Союзом и тем самым разрушить альянс. В послевоенный период определенные «темные силы» активно работали дабы расшатать советско-американские отношения. Он сказал, что хочет, как солдат, с предельной ответственностью заявить, что советские руководители, партия и правительство, а также народ Советского Союза желают восстановления теснейших и самых дружественных отношений с Соединенными Штатами. Он полагал, что президент и советское правительство должны что-то предпринять, чтобы развеять страхи и подозрения и возобновить существовавшие ранее добрые отношения. Плохие советско-американские отношения были выгодны этим «темным силам» и даже позволяли некоторым странам ловить рыбу в мутной воде»28. Обсудив препятствия к восстановлению партнерских отношений, они коснулись перспектив прекращения чрезвычайно дорогостоящей (для обеих сторон) гонки вооружений и последующего разоружения.
При этом Эйзенхауэр затронул «очень специфический и важный вопрос в области разоружения - вопрос инспектирования». Он настаивал на том, что «крупные объекты, такие как аэродромы, дальние бомбардировщики и заводы по производству управляемых ракет, спрятать невозможно. Он спросил, считает ли маршал, что они могут рассчитывать на создание института инспектирования такого типа. Маршал Жуков ответил, что он уверен в этом. Тогда президент спросил, будет ли такое инспектирование политически возможно в Советском Союзе. Маршал Жуков ответил, что это вполне возможно, и, хотя следует изучить детали, в принципе он полностью согласен с этими замечаниями президента».
Советский министр обороны «заявил, что инспектирование является важным элементом любой системы разоружения, но главное - это сокращение сил и ликвидация атомных и водородных бомб. <...> Маршал Жуков сказал это без всяких сомнений, поскольку он не может представить себе систему коллективной безопасности, которая не предусматривала бы сокращения сил и ликвидации ядерного оружия»29.
На следующий день, 21 июля, государственный секретарь Даллес рассказал Эйзенхауэру и французскому премьеру Фору о том, что на вилле советской делегации маршал Булганин сказал ему, что «Советский Союз вполне готов разрешить самое полное инспектирование, и мы сможем узнать все, что хотим, о Советском Союзе на - основе взаимности». У Эйзенхауэра появилось чувство осторожного оптимизма, он вспомнил, что «в ходе обсуждения вопроса об инспектировании они заявили, что хотели бы вступить в НАТО. Это, конечно, включало бы общее инспектирование»30. На последовавшем затем заседании глав правительств, под председательством Булганина, Президент США настаивал - говоря о разоружении - на том, что «никакое здравое и надежное соглашение не может быть достигнуто, если оно не будет полностью охвачено системой инспектирования и отчетности»31.
Но уже за ужином, когда Эйзенхауэр объяснял Хрущеву и Молотову свое предложение об инспекционных полетах, «советская реакция, выраженная Хрущевым, была стопроцентно негативной. Они [оба] сказали, что это никак не поможет делу разоружения или безопасности, а просто будет означать, что разведывательные службы двух стран получат подтверждение имеющейся у них фрагментарной информации». Хрущев заявил, что «он не может разделить оптимизм, выраженный председателем (т. е. Булганиным) по поводу сегодняшнего заседания». После чего и Жукову пришлось сказать, что «как военный человек, он разделяет заявления Хрущева».
Когда Эйзенхауэр назвал свое предложение «первым конкретным шагом, который можно было бы предпринять, дабы рассеять страх и подозрения, и тем ослабить международную напряженность», Хрущев заявил, что для ослабления напряженности необходимо сокращение вооружений, а вовсе не «получение разведывательной информации с обеих сторон»32. Министр обороны СССР вряд ли мог (за три дня) столь резко изменить свое мнение о том, что взаимное «инспектирование является важным элементом любой системы разоружения», то есть явно не он убедил Хрущева выступить против. Остается лишь гадать, кто именно и зачем мог это сделать?
Ведь всего через полтора десятка лет после практически не мотивированного отказа хрущевского руководства от предложения Эйзенхауэра - брежневское руководство не испытало особых колебаний при заключении в 1972 году договоров с администрацией Никсона об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) и стратегических вооружений (ОСВ-1), составной частью которых были процедуры использования технических средств контроля (спутники-шпионы, радиолокационные станции). А уж после заключения СССР и США Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (ДРСМД) в 1987 году - инспекционные полеты и инспектирование на местах стали просто общим местом подобных международных соглашений.
В целом Женевская встреча в верхах, при всей скромности результатов, свидетельствовала о возможности определенной нормализации отношений СССР с западными странами, и с США в частности, в условиях холодной войны. По ее итогам советская и американская стороны высказали предложения о продолжении личных контактов между руководством двух сверхдержав, с целью налаживания рабочих отношений. Маршал Жуков в ходе своей прощальной встречи с Президентом США упомянул, что «если бы советским руководителям когда-нибудь представилась возможность посетить Соединенные Штаты, то это, по его мнению, оказало бы огромную помощь в преодолении будущих трудностей. Президент сказал, что в наши дни все так заняты, что трудно выделить время на это, но согласился с тем, что рано или поздно что-то подобное может стать возможным»33.
Однако уже через несколько месяцев, в апреле 1956 года, Булганин и Хрущев отправились с визитом доброй воли в Великобританию, а не в США. Для первого (после Женевы) визита на Запад советских руководителей была выбрана не страна, чье экономическое и военно-политическое первенство не оспаривалось никем в западном мире, а находившееся явно не в лучшей форме Соединенное Королевство - былая сверхдержава. Лондон уже вступил в период деколонизации - болезненного переформатирования империи в Содружество независимых суверенных государств, лояльных британской короне. Его зависимость от Вашингтона, как экономическая, так и в военная, была весьма глубокой, и не наблюдалось тенденции к ее уменьшению.
То есть у советской стороны, даже в случае большого успеха этого долгого визита (с 18 по 27 апреля), не было возможности добиться каких-то особых отношений с Лондоном34. Да, посещение младшего партнера могло бы стать своеобразной подготовкой к началу прямых отношений собственно с США. Но тогда зачем в ходе визита Хрущев публично называл «фантазией» предложение Эйзенхауэра о взаимном воздушном инспектировании35, помимо отказа от самой этой идеи в ходе дипломатических бесед36?
Между тем Эйзенхауэр в июле 1955 года более чем настойчиво предлагал Хрущеву свой проект «Открытого неба», уже зная о том, что в распоряжении США вот-вот окажется высотный самолет-разведчик. И первый полет самолета U-2 состоялся уже 1 августа - всего через десять дней после жесткого отказа советской стороны от взаимного инспектирования. А через год, в июле 1956 года, состоялась серия полетов (недоступного тогда для советской ПВО) U-2 над территорией СССР. Пяти миссий (до того, как 10 июля советская дипломатическая нота поставила программу на паузу) хватило, чтобы Президент США получил столь нужное ему подтверждение того, что их «отставание в бомбардировщиках» было мифом: никаких сотен миллионов новых бюджетных трат на сотни новых Б-52 - не требовалось37. Размер упущенной выгоды подрядчиков Пентагона был значителен: газеты пугали «советским превосходством в бомбардировщиках», а лоббисты авиапрома предлагали срочно увеличить их производство - с того момента, как 15 октября 1955 года на параде в Москве американский военный атташе поддался на советскую дезинформацию и завысил увиденное количество новых советских бомбардировщиков М-4 в разы38. Вслед за этим американские ВВС предположили, что в течение четырех-пяти лет СССР сможет иметь от 600 до 800 таких машин.
(Позднейшие оценки ЦРУ говорили о том, что к 1958 году у СССР было всего 85 бортов, а у США, вследствие преодоления «отставания», оказалось 1769 самолетов разных типов, способных достигать советской территории39. Post factum ясно, что успех той дезинформации спровоцировал США на вложение в наступательные вооружения гораздо больших средств, чем предполагалось ранее. Это принесло дополнительное беспокойство советской стороне, вынужденной тратиться на купирование новых угроз. А разница экономических потенциалов США и СССР того времени была велика.)
Осенью 1956 года произошел Суэцкий кризис, чуть не ставший первым реальным поводом для ядерного столкновения.
Когда в июле 1952 года Фарук I, король Египта и Судана, был свергнут в результате переворота, за подготовкой которого военными много месяцев наблюдала резидентура ЦРУ, ничто не предвещало проблем. Вашингтон готов был инвестировать десятки миллионов долларов в новый прогрессивный режим, обещавший покончить с остатками колониального прошлого40. В мае 1953 года Фостер Даллес встретился с Насером и остался доволен, как он думал, прозападным антиколониальным националистом. А в июне благосклонно встретил вторую фазу переворота: монархия была отменена, и генерал М.Нагиб стал президентом. Впрочем, уже через год его сменил Насер, рассудивший, что незачем выбирать чью-либо сторону в холодной войне: нейтралитет в ней (названный политикой неприсоединения) сулил большие дивиденды.
Действительно, разного рода помощь Египту с обеих сторон «железного занавеса» исчислялась не десятками, а многими сотнями миллионов долларов. Когда же, в 1955 году, после заключения Каиром контракта с Прагой на поставку советского оружия, американцы попробовали «надавить» и в июне 1956 года остановили финансирование строительства Асуанского гидроэнергетического комплекса, то уже в июле Насер ответил жестко и неожиданно для ЦРУ - национализацией компании Суэцкого канала.
Пик разразившегося кризиса пришелся на конец октября 1956 года, когда Британия и Франция, вместе с Израилем, решились на силовое возвращение контроля над каналом - втайне от вашингтонских антиколониалистов. Израиль при этом прямо дезинформировал США, объясняя свою мобилизацию подготовкой атаки на Иорданию. И только полет U-2 показал, что французы поставили в Израиль 60 истребителей Mystère IV - в пять раз больше предварительных оценок ЦРУ. Поэтому 29 октября, после вступления израильтян в Египет, Эйзенхауэр обсуждал даже возможность применения силы с целью остановить их. (Хотя понимал, что в итоге его ждал проигрыш на выборах41.)
30 октября Лондон и Париж наложили вето на американский проект резолюции СБ ООН о прекращении огня и отводе войск, а 31 октября начали вторжение в Египет, надеясь на быстрый успех. Успеха не случилось: Президент США нашел возможность добиться цели без применения военной силы.
На интригу американских союзников Эйзенхауэр ответил своей интригой: понимая, что им будут нужны поставки нефти из Венесуэлы и в обход Африки, после блокирования Суэцкого канала, и решив, что им «нужно предоставить возможность самим решать свои нефтяные проблемы - вариться в собственном масле»42, он распорядился не обращать внимания на их обращения43. Заседание так называемого Ближневосточного чрезвычайного нефтяного комитета44 было отменено, как и несколько следующих заседаний: поставок не было, а импортерам рекомендовали просто ждать45. Лондону и Парижу нельзя было не прислушаться к ясному (хотя и непубличному) сигналу.
Кроме необходимости подтвердить свою приверженность деколонизации, прекратив локальную авантюру двух европейских империй, перед США стояла задача не допустить ее соскальзывания в большую войну, в свою очередь, грозившую обернуться войной всеобщей. Ибо в том противостоянии у Египта, кроме США, был еще один партнер и защитник - СССР: оба Союза - и американский, и советский - были, со времен Вильсона и Ленина, патентованными противниками колониализма.
И советское руководство, привычно боровшееся с любыми проявлениями т. н. «буржуазного национализма» внутри СССР, на Ближнем Востоке сделало необъяснимо серьезную ставку на националистов в революционном командовании Египта и лично на Насера. 5 ноября, в дополнение к давлению США жесткие послания в Лондон, Париж и Тель-Авив направил советский премьер Булганин, «назвав англо-французское нападение на Египет преднамеренной агрессией и опосредованно пригрозив применить советские ядерные ракеты против двух западных стран»46. Но и непрямой угрозы такого рода было достаточно, чтобы посеять панику на сессии ООН в Нью-Йорке и заставить Белый дом понервничать. Ведь художества Лондона и Парижа на Ближнем Востоке происходили одновременно с острой фазой антисоветского восстания в Венгрии и накануне президентских выборов в США.
4 ноября, когда англо-французы высаживались в Египте, советские войска брали под контроль Венгрию. А когда 5-7 ноября шли бои с вооруженными повстанцами в Будапеште, британские и французские парашютисты брали под контроль Порт-Саид. В этих условиях у Вашингтона не было уверенности в том, что Москва, будучи вынуждена демонстрировать решимость в подавлении венгерского восстания и неся при этом репутационные потери (особенно заметные среди европейских коммунистов), не прибегнет к демонстрации своей ракетно-ядерной мощи - для защиты Египта от западных агрессоров. Всеобщая война была не за горами. И Эйзенхауэру пришлось не только принуждать к миру Лондон и Париж, одновременно убеждая по дипломатическим каналам Москву в отсутствии у него намерений вмешаться в венгерские события47, но и объяснять собственным энтузиастам из ЦРУ - военно-политическую и фактическую невозможность прямой интервенции.
Но 6 ноября, в день президентских выборов в США, напряжение резко стало ослабевать: Лондон объявил о прекращении огня. В тот же день Эйзенхауэр по телефону уведомил Идена о необходимости еще и вывода войск.
Возможности игнорировать это требование не было: британский фунт подвергся удару спекулянтов. Было «трудно понять, насколько это вызвано лишь желанием избежать потерь и насколько это направлялось Казначейством США», - писал позднее министр финансов Г.Макмиллан. «Но, конечно, распродажа со стороны Федерального резервного банка выглядела намного большей, чем требовала предусмотрительность для защиты стоимости их собственных активов»48. Кроме того, Лондону заблокировали возврат его крупного кредита Международному валютному фонду - «до тех пор, пока Великобритания не согласится на прекращение огня»49.
Разумеется, что сам Эйзенхауэр здесь был не при чем. Он всегда предпочитал такое исполнение тайных операций, которое не позволяло связать их проведение с ним, будучи «одновременно самым утонченным и безжалостным стратегом ядерной эпохи»50.
Бурная осень 1956 года закончилась, но разрешение Суэцкого кризиса не привело к постановке холодной войны на паузу. Однако оно стало своеобразным преломлением «духа Женевы»: видимого снижения международной напряженности между политическим Западом и политическим Востоком в целом - не наблюдалось, но на долгие годы была задана модель отношений двух сверхдержав - публичное соперничество и непубличное антикризисное управление (crisis management). Вплоть до фактического партнерства в конкретных вопросах и конкретных регионах мира.
Однако Эйзенхауэру этого было мало: окончательно решить его внутриполитические проблемы и обеспечить чаемое им нормальное развитие экономики в духе американской системы могло только коренное преобразование тех внешних условий. Гарантировать устойчивый мир и тем самым лишить военно-промышленный комплекс перспектив дальнейшего его усиления могла только явная разрядка международной напряженности. Это означало - заключение обязывающих договоров с официальным военным соперником и переход к рациональному геополитическому и геоэкономическому партнерству с ним, при сохранении внутриполитических и внутриэкономических различий между США и СССР.
В целом отсутствие видимого прорыва во взаимоотношениях США с СССР вредило в большей степени экономике СССР, нежели США. Но оно же в гораздо большей степени осложняло жизнь Эйзенхауэру, нежели Хрущеву. Последний мог публично соперничать с «оплотом капитализма», и никакая «военная оппозиция» ему при этом не грозила, тогда как первый постоянно был занят изнуряющей непубличной борьбой с недовольной частью генералитета и военно-промышленным комплексом в целом.
Потому что «самое заметное различие между Эйзенхауэром и Риджуэем (и преемником Риджуэя, генералом Максвеллом Тейлором) заключалось в перспективе. Риджуэй был сосредоточен на ведении войн; Эйзенхауэр же сосредоточился на их сдерживании. Для него всеобщая война была бы катастрофой независимо от того, кто одержит победу»51. В отличие от политического руководства, военачальники считали, что ограниченные войны могут случаться не только в третьем мире, но и в зоне ответственности НАТО. И начиная с 1955 года армия, а потом и ВМФ, стали готовиться не только к глобальной ядерной войне, но и к локальным неядерным конфликтам.
Их в этом поддерживали гражданские специалисты-исследователи из соответствующих «мозговых трестов» и университетов - такие как Бернард Броди, Уильям Кауфман и Генри Киссинджер и прочие. Из того факта, что к тому времени США и СССР уже приобрели или приобретали способность взаимного уничтожения друг друга стратегическими ядерными силами, что делало невозможным использование их в качестве ответа на ограниченное нападение, эти работавшие на военную промышленность гражданские (в большинстве не имевшие военного опыта) делали более воинственные выводы, нежели генерал Д.Эйзенхауэр. Чья администрация, признавая необходимость подготовки к ограниченным войнам, считала, что для целей предотвращения прямого нападения на США требуются, скорее, достаточные (sufficient), нежели превосходящие (superior) силы возмездия.
Когда в октябре 1957 года Чарльз Вильсон уходил в отставку, было ясно, что противостояние их обоих лоббистам военной промышленности и военным «ястребам» как таковым - не было в полной мере успешным. Хотя Президент США счел необходимым публично признать, что за время работы Вильсона «мощь сил, обеспечивающих нашу безопасность, была не только сохранена, но и значительно увеличена», и что он управлял министерством «в соответствии с требованиями сильной и здоровой экономики»52.
Д.Эйзенхауэр был представителем старой школы консерваторов, без какого-либо прогрессистского налета; он серьезно относился к «требованиям сильной и здоровой экономики» так называемого свободного рынка. Он не видел никакого смысла в отказе от сбалансированного (бездефицитного) бюджета ради возможности расширять объемы военного производства за счет дефицита. И одной из главных проблем для него было публичное давление на него, проистекавшее из (или организованное посредством) практически истеричного общественного беспокойства относительно советской ядерной угрозы53.
Примером такой истерии являлась кампания по строительству ядерных бомбоубежищ, развернувшаяся ко второй половине 1950-х годов. По всей стране возводились не только общественные убежища в городах, но и частные лица строили их - даже на приусадебных участках. Что было полной бессмыслицей в глазах Эйзенхауэра, использовавшего бомбоубежище Белого дома только в дождливую или холодную погоду - практикуясь в гольфе. Лучшим средством защиты от ядерного оружия он полагал - его неприменение: именно эту задачу он решал во время всего своего правления. Но положение обязывало его играть даже в нелюбимые игры. Приходилось исполнять роль арбитра в спорах между сторонниками «активной» и «пассивной» обороны: первые настаивали на увеличении бюджетных трат на вооружения, а вторые - на «гражданскую оборону». (В августе 1956 г. авторы национальной «Программы гражданской обороны» запросили 13 млрд. долларов только на строительства тех же убежищ)54.
Весной 1957 года Эйзенхауэр поручил специальной комиссии под управлением Горация Гейтера, главы корпорации «РЭНД», выяснить, каким образом следовало подготовить страну к советскому ядерному нападению. В ноябре доклад Гейтера55 был готов: его авторы (в большинстве - выходцы из «РЭНД») предложили дополнительно потратить в течение пяти лет - 44 млрд. долларов, больше, чем весь оборонный бюджет на 1958 год. Половину предлагалось потратить на средства доставки ядерного оружия и на ПВО, а половину - как раз на строительство убежищ. Эйзенхауэр заметил, что «миллиард долларов - это стопка 10-долларовых купюр высотой с Вашингтонский монумент»56. Он знал, что полеты U-2 над территорией СССР не обнаружили признаков угрожающего сосредоточения ракетной и авиационной мощи; советская сторона не располагала возможностями для неожиданного нападения. Но не мог, разумеется, никому сказать об этом. Зато мог, не вдаваясь в подробности, едко заметить по поводу услышанных им рассуждений о защите населения от ядерного нападения: «Невозможно вести такую войну. Просто не хватит бульдозеров, чтобы убрать трупы с улиц»57.
Некоторые надежды на изменения во взаимоотношениях с СССР и на последующее ослабление угрозы военного столкновения могли появиться в связи с первым визитом в США Хрущева, теперь уже главы советского правительства, состоявшимся в сентября 1959 года. Тогда не было заключено какого-либо политического соглашения, и не произошло существенного сближения в позициях сверхдержав. Однако в долгосрочной перспективе можно было надеяться на то, что человеческие контакты Хрущева и Эйзенхауэра (начавшиеся в 1955 г. в Женеве) перерастут в нечто большее.
Во всяком случае, было решено начать подготовку к ответному визиту Эйзенхауэра в следующем году. Но этого визита не случилось, как и потепления отношений между двумя спарринг-партнерами. Причем повод для отмены визита был несколько странным, на современный взгляд.
Очевидный успех советской ПВО, случившийся 1 мая 1960 года, когда над Уральскими горами был сбит американский самолет-разведчик U-2, был странным образом использован для резкого охлаждения отношений с США. Причем это было решение не той стороны, чей самолет был сбит, а летчик - пленен, а советской: именно СССР отказался и от президентского визита, и от запланированной встречи по германскому вопросу. Можно только гадать, почему в Москве было решено считать свой собственный военно-технологический успех поводом для отказа от возможности закрепить его успехом дипломатическим и/или даже экономическим, в случае возможного заключения двумя сверхдержавами каких-либо коммерческих соглашений.
Вследствие этого начало разрядки международной напряженности было отложено на десятилетие: когда (бывший вице-президентом при Эйзенхауэре) Р.Никсон сам стал президентом, а во главе СССР встал (бывший младший партнер Хрущева) Л.И.Брежнев.
И уже через полгода Д.Эйзенхауэру пришлось публично признать усиление влияния ВПК на внутреннюю и внешнюю политику его страны. Об опасности этой новой внутри- и внешнеполитической реальности и об угрозах для американских политических институтов, от нее исходящих, он предупредил страну 17 января 1961 года в своем прощальном телеобращении. Напомнив о том, что «вплоть до последнего мирового конфликта у Соединенных Штатов не было военной промышленности» как таковой, он заговорил о глубоких изменениях, произошедших в этой сфере из-за Второй мировой:
«Мы были вынуждены создать постоянно действующую военную промышленность огромных размеров. Это привело к тому, что 3,5 млн мужчин и женщин непосредственно задействованы в оборонной сфере. Мы ежегодно тратим лишь на собственно военную безопасность больше, чем чистый доход всех корпораций Соединенных Штатов.
Нынешнее объединение огромного военного ведомства с внушительной военной промышленностью является новым опытом для Америки. Его совокупное - экономическое, политическое, даже духовное - влияние ощущается в каждом городе, в каждом законодательном собрании штата, в каждом ведомстве федерального правительства. Мы признаем настоятельную необходимость такого развития событий. Но нам не стоит недооценивать его возможных тяжелых последствий <...> мы должны быть бдительны относительно опасности (намеренного или ненамеренного) получения необоснованного влияния военно-промышленного комплекса. Потенциал пагубного роста его неоправданной власти существует и будет сохраняться. Мы не должны никогда допустить, чтобы мощь этого объединения подвергла опасности наши свободы или наше демократическое развитие. Мы не должны слепо доверять ему. Лишь настороженные и хорошо осведомленные граждане могут добиться надлежащего соответствия гигантской промышленной и военной машины - нашим миролюбивым порядкам и задачам, дабы наши безопасность и свобода преуспевали совместно»58.
После ухода республиканца Эйзенхауэра в этом же направлении попробовал двигаться демократ Джон Кеннеди. Но после публичного расстрела его в Далласе и замены его вполне договороспособным Линдоном Джонсоном политическая мощь ВПК и его политического прикрытия в течение десятилетий продолжала возрастать под флагом глобализма.
Правда, республиканец Р.Никсон расформировал в 1973 году Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму59 и вывел американские сухопутные части из этой страны, к явному неудовольствию ВПК. До этого, в 1972 году, он заключил с брежневским СССР серию соглашений, ограничивающих военное противостояние и гонку вооружений: к большому, по всей видимости, неудовольствию тех, кто планировал получать соответствующие государственные контракты в течение еще многих лет.
Но уже в 1974 году Никсону пришлось подать в отставку, и после этого никто из американских президентов не мог позволить себе той свободы в отношениях с ВПК, которой еще пользовался Эйзенхауэр.
Остается гадать о том, как могли бы развиваться события в мире, если бы международная напряженность времен холодной войны была разряжена не в 1970-х - когда политический и экономический вес американского ВПК уже развился до известной теперь степени?
Что, если бы Эйзенхауэру удалось договориться с Москвой о разрядке и нормальном мирном сосуществовании - в 1950-х, когда существенная часть американского политического класса и не менее существенная часть большого бизнеса обладали решимостью и ресурсами, достаточными для противостояния этому самому ВПК?..
1Цит. по: http://www.eisenhowerlibrary.gov/sites/default/files/file/chance_for_peace.pdf
2Ibid.
3Wilson, Charles Ervin. The Camel’s Nose Is Under the Tent // Information Rack Service, General Motors, Detroit, M. Oct. 10, 1951; Commercial and Financial Chronicle, Vol. 174, №5056, N.Y., October 18, 1951.
4Позднее эти его слова часто цитировались в явно искаженном виде: как «то, что хорошо, для «Дженерал Моторс», хорошо и для страны»!
5Трумэн 27 июля 1947 г. подписал закон, согласно которому были созданы: Совет национальной безопасности, Министерство обороны (объединившее министерства Армии, ВМФ и ВВС), Объединенный комитет начальников штабов, наконец Центральное разведывательное управление.
6«Трумэн внутренне сочувствовал националистическим движениям <…> испытывал лишь презрение к старомодным империалистам» и не желал создавать такой прецедент. Цит. по: Kinzer, Stephen. All the Shah’s Men: An American Coup and the Roots of Middle East Terror. Hoboken, №J, 2003. P. 3.
7Ibid. P. 4.
8FRUS, 1952-1954, National Security Affairs. Vol. II, Part 1. P. 323-326.
9На участии Дж.Кеннана в проекте настоял лично Эйзенхауэр, вопреки мнению госсекретаря Даллеса.
10Цит. по: FRUS, 1952-1954, National Security Affairs. Vol. II. Part 1. P. 328.
11Ibid. P. 397.
12Pickett, William B. Ed. George F. Kennan and the Origins of Eisenhower’s New Look: An Oral History of Project Solarium. Princeton, N.J., 2004. P. 9-10.
13В оригинале: a large-scale limited war or a general war (англ.)
14Ibid.
15New York Times, 1 April, 1954. Заявления о готовности СССР вступить в НАТО делались советским руководством несколько раз, на протяжении существования блока, но всегда отвергались западной стороной.
16https://history.defense.gov/Multimedia/Biographies/Article-View/Article/571268/charles-e-wilson/
17На самом деле речь идет о странах Центральной (Средней) Европы, ибо Европейским Востоком исторически была территория Российской империи, а затем - СССР.
18FRUS, 1955-1957, Austrian State Treaty; Summit and Foreign Ministers Meetings. 1955. Vol. V. Р. 364.
19Отечественной была названа война 1812 г. с Францией, Второй Отечественной - та, что объявили нам в 1914 г. Германия с Австро-Венгрией, а Великой Отечественной обернулось германское вторжение 1941 г.
20Это польское по происхождению слово со времени русской Смуты практически забылось, и в словаре В.Даля помечено было как «старинное».
21Цит. по: Сталин И.В. Сочинения. Т. 13. М., 1951. С. 29-42.
22Хрущев Н.С. Время. Люди. Власть. Воспоминания. Кн. 2. Часть 4. М., 1999.
23FRUS, 1955-1957… Р. 372, 489.
24Ibid. Р. 390.
25Hoover, Herbert; Gibson, Hugh. The Basis of Lasting Peace. N.-Y., 1945. P. 36-37.
26FRUS, 1955-1957… Р. 370.
27Так британская дипломатия в 1945-1948 гг. публично соглашалась с американским проектом пакта о разоружении и демилитаризации Германии, но вела дело к созданию НАТО.
28FRUS, 1955-1957… Р. 409.
29Ibid. P. 412-414.
30Ibid. P. 443-444.
31Ibid. P. 451-452.
32Ibid. P. 456-457.
33Ibid. P. 488.
34Все помнили предыдущую попытку обновления британско-советского союзничества, весной 1947 г.
35New York Times, 24 April. 1956, P. 1.
36FRUS, 1955-1957… Regulation of Armaments; Atomic Energy, Vol. XX, P. 387.
37The Bomber Gap - разрыв в бомбардировщиках (англ.)
38Эскадрилья новейших М-4 пролетела тремя волнами по широкому кругу, одни и те же машины появились несколько раз над аэродромом, создав видимость своей многочисленности.
39Thomas, Evan. Ike’s Bluff: President Eisenhower’s Secret Battle to Save the World. N.Y., 2012, P. 182.
40Ради этого режим Насера резко уменьшил территорию королевства, отказавшись от прав его страны на Судан. По соглашению Каира и Лондона 1899 г. о кондоминиуме, британские войска и администрация оставались в Судане и после получения независимости Каиром. Насер предпочел независимость Судана.
41Thomas, Evan. Op. cit. P. 220.
42Игра слов: по-английски слово «oil» обозначает и «нефть», и «масло».
43Thomas, Evan. Op. cit. P. 220-221.
44Middle East Emergency Oil Committee (англ.) был создан в августе, в самом начале кризиса.
45Thomas, Evan. Op. cit. P. 224.
46Alteras, Isaac. Eisenhower and Israel: U.S.-Israeli Relations, 1953-1960. Gainesville, Fl, 1993, P. 239.
47Ф.Даллес 27 октября сказал о советских сателлитах, включая Венгрию: «Мы не рассматриваем эти страны как потенциальных военных союзников». См.: FRUS, 1955-1957, Eastern Europe, Vol. XXV, P. 318, 328. Впрочем, вмешательства вообще не могло быть. Как вспоминал Эйзенхауэр, «Венгрия, не имея выхода к морю, была так же недоступна для нас, как и Тибет». Цит. по: Thomas, Evan. Op. cit. P. 228.
48Ibid. P. 232.
49FRUS, 1955-1957, Suez Crisis, July 26-December 31, 1956. Vol. XVI. P. 1012-1013.
50Gaddis, John Lewis. The Cold War: A New History. N.-Y., 2005. P. 66.
51Millen, Raymond. Eisenhower and US Grand Strategy // The US Army War College Quarterly: Parameters, Vol. 44. Number 2. Summer 2014. P. 43.
52Цит. по: http://history.defense.gov/Multimedia/Biographies/Article-View/Article/571268/charles-e-wilson/
53Как мы теперь знаем, угроза советского нападения на США никогда не существовала, зато существовали советские страхи относительно американской ядерной угрозы: обе военных сверхдержавы участвовали в гонке вооружений, исходя из ложной посылки об агрессивных намерениях друг друга.
54FRUS, 1955-1957, National Security Policy. Vol. XIX. P. 352.
55Deterrence & Survival in the Nuclear Age - Сдерживание и жизнеспособность в ядерный век (англ.)
56Thomas, Evan. Op. cit. P. 274.
57Herken, Gregg. Counsels of War, N.-Y., 1985, P. 116.
58Цит по: https://www.eisenhowerlibrary.gov/research/online-documents/farewell-address
59U.S. Military Assistance Command, Vietnam - Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму.
